Знакомство с тем, чему Жан Пьер еще не мог дать названия, состоялось третьим вечером.

Когда он взялся за первый лист в одиночестве своей комнаты, то еще не знал, что из себя представляет эта повесть. Он даже не знал, дневник это или научный трактат.

Каково же было его удивление, когда на первых двух страницах он встретил себя.

Себя самого, только гораздо младше. Тем не менее история велась о нем. Рассказывалось о том, как пресвитер Ланс нашел его на одной из лавчонок собора и, расспросив о месте проживания, с ужасом обнаружил, что мальчик – сирота.

Жан Пьер хорошо помнил эти дни.

Благодаря тому, что с самых ранних лет ему приходилось работать, он обладал аналитическим складом ума. К тому моменту, когда ему едва ли не каждый день приходилось оставаться ночевать в стенах собора, Жан Пьер понял, что теперь отвечает за себя сам и, вероятнее всего, такой его образ жизни не продлится долго. Он не знал о всех своих возможностях, поэтому едва ли понимал, куда податься.

В первые дни после смерти матери он чувствовал лишь растерянность и боль. Вспоминая тогдашние свои мысли, которые теперь были затуманены количеством прожитых лет, Жан Пьер признался себе, что в то время старался откладывать важные размышления на завтра. Каждый день он убегал от реальности с помощью струн скрипки, заботился о ее благополучии больше, чем о своем, по причине того, что весь заработок его зиждился на ней, и преклонялся перед собором, который каждую ночь позволял ему оставаться в своих стенах. Он понимал, что так долго продолжаться не может, но оно и не продолжилось.

На самом деле, ту ночь он помнил смутно, хотя она и описывалась здесь в мельчайших подробностях.

Он помнил только то, что его, усталого и спавшего по несколько часов в сутки, вели куда-то по темным коридорам, а затем уложили в мягкую кровать.

Та сильно отличалась от твердой скамьи – это ощущала каждая косточка в его теле. Жан Пьер провалился в сон и проснулся только в полдень следующего дня. Мальчик впервые спал на такой кровати и поэтому, когда поднимался, чувствовал, как все его мышцы поют оду благодарности. Он будто заново родился и, едва помня себя и свое имя, побрел к двери.

Жан вышел в коридор и только тогда понял, что сейчас, скорее всего, поздний час, так как солнце уже палило нещадно. Тотчас в голове вспыхнула мысль о его скрипке, и он вернулся в комнату, дабы удостовериться, что она все еще с ним. Он выдохнул, когда нашел скрипку в футляре там, где ее и оставил накануне. Ныне она покоилась на стульчике, придвинутом к кровати.

Мальчик теперь припоминал все то, что произошло с ним ночью. Первые его мысли были даже радостными, но затем до него стало доходить, что, скорее всего, теперь ему не позволят здесь ошиваться.

Он еще раз оглядел мягкую, сказочную постель и, взяв скрипку, побрел петлять по коридорам в поисках хоть кого-то.

В конце концов, он уже несколько часов как должен был быть на площади и зарабатывать деньги.

Однако в тот день ему не нужно было думать о скрипке и ежедневном заработке. Пресвитер Ланс распорядился, чтобы мальчика приняли в церковную школу, расположившуюся вблизи собора. Проживание к обучению прилагалось.

Мальчик, бродя по коридорам собора, еще не ведал об этом. Он не знал об этом и тогда, когда его нашел один из монахов и, отведя на кухню, усадил за стол и поставил перед ним щедрый завтрак.

Все это описывалось на страницах, оставленных стариком.

Все, о чем Жан Пьер только мог мечтать, сбылось в несколько дней. И все это стало явью благодаря собору, благодаря тому, что он оставался рядом. Получается, это собор принес ему такую удачу?

Нынешний Жан Пьер с немым удивлением бегал глазами по строчкам истории, такой знакомой, хоть и изложенной другим человеком.

Рассказ шел от лица пресвитера Ланса. Пресвитером Лансом и был тот старик, найденный Жаном Пьером так же, как когда-то Ланс нашел его самого на скамье в соборе.

Он четко помнил их знакомство. Оно состоялось не в тот день, когда он проснулся в мягкой кровати, и даже не в первый день пребывания в школе.

Ланс навестил его, когда после третьего дня занятий Жан Пьер сидел сытый и довольный в своей комнате.

Жан Пьер тогда склонился над шахматной доской. Кроме игры на скрипке он увлекался теперь еще и игрой в шахматы.

– Добрый день, – сказал отец Ланс. Так мысленно его прозвал Жан Пьер, хотя, насколько ему было известно, так говорить не полагалось. – Ты принимаешь посетителей?

– Тут нечего бояться, я мало похож на льва, – ответил Жан Пьер насмешливо, но тут же вспомнив, с кем он разговаривает, опомнился. Этот человек не был похож на людей из прошлой жизни, с которыми Жан имел удовольствие общаться. – Входите.

* * *

Наступили праздники. В то новогоднее утро я проснулся счастливым и полным радости жизни. Этот день, помимо прочего, нес исполнение желаний. Хотя мне было практически нечего желать. Все, чего я желал, случилось.

Теперь, заваривая чайник и глядя на стены своей комнаты в общежитии, я ощущал, что все как будто бы переменилось. Во мне теплилась надежда и радость, а еще этот волнующий трепет от предстоящих в будущем встреч с Ализ. Моя радость будто преображала все вокруг. Штукатурка на стенах сияла в лучах солнца, пока я наслаждался своим утренним чаем.

Если так подумать, с начала учебного года Лиам открывался мне с разных сторон. Теперь меня будто бы уже ничего не могло в нем оттолкнуть. Мне было стыдно за проявленное когда-то недоверие, и я уверился в том, что теперь готов ко всем его заявлениям, какими бы безумными они ни были.

Из-за того, как Жан Боррель отнесся к его идеям, я ненароком стал считать Лиама выше профессора. И хотя я сам посмел усомниться в его словах, со временем я убедился в своей ошибке на собственном опыте. Обнаружил я это примерно тогда, когда понял, что все сказанное им было правдой.

Стоит вам найти подходящую тему – не ту, что волнует вас поверхностно, слабо, а ту, что задевает самые глубокие струны вашей души, – как все встает на места.

Поверьте, после такого вы всегда будете искать эти ощущения. Естественно, страсть будет не на всю жизнь, в конечном итоге вам это надоест. Мозг обладает такой способностью: если что-то, что он каждый день старается постигать, сильно превосходит его понимание и найти границы изучаемого нереально, это «что-то» в конечном итоге становится для него скучным. Но пока вы будете заняты этим «чем-то», поверьте, ваши мысли наполнятся скептицизмом и сомнениями. Вы просто будете жить, в самом полном смысле этого слова.

В то новогоднее утро я понял, что отправлюсь к Лиаму. Это было спонтанным решением. Ранее мне это в голову не приходило.

Мне не хотелось проводить три дня в абсолютном одиночестве. Больше всего меня волновала мысль о том, как Лиам собирается проводить праздники. Я представлял его наедине со своими мыслями, болезненными размышлениями, угрызениями совести, и мне становилось тоскливо.

Нужно было только придумать подарок, не мог же я отправиться с пустыми руками! Но что можно ему подарить?

* * *

В восемь вечера я со статуэткой бронзового Диониса в праздничном новогоднем пакете и с дворняжкой у левой ноги, которая ненароком увязалась за мной, нажал на дверной звонок Лиама. Спустя некоторое время в квартире послышались шаги.

Из темноты дверного зева показалось заспанное лицо Лиама, а затем и вся его фигура.

– Это ты, – заметил он, переводя внимание на пса у моих ног. – А это подарок?

– Я его с собой не брал, – нашелся я, переминаясь с ноги на ногу. В поисках удачного подарка я жутко замерз и теперь чувствовал каждым своим пальчиком отсыревшую поверхность ботинок.

Лиам зажег свет и прижался к стене, давая мне пройти внутрь. Вслед за мной он заставил войти и пса. Он был светло-коричневого окраса и приличных размеров. Возможно, он был даже домашний, но я не был уверен, потому что встретил его площадкой ниже на коврике соседей.

Я продолжал снимать верхнюю одежду, когда Лиам с псом исчезли за дверью ванной комнаты.

Раздался шум воды, а затем послышался голос Лиама:

– Ты можешь проходить в комнату.

Я растерянно похлопал по карманам, а затем, схватив подарочный пакет и спрятав его за спиной, заглянул в ванную.

Лиам мочил в проточной воде кусок тряпки и протирал им псу лапы. Стоило тому поставить лапу на пол, на светлом кафеле появлялись грязные следы. Лиам терпеливо продолжал трудиться.

– Он твой? – поинтересовался я.

Лиам отвлекся и поглядел на меня.

– Ну, если я ему понравлюсь…

Пес поднял голову и посмотрел на Лиама.

– Я ему уже завидую, – сказал я не подумав.

– Что?

– Кто бы не хотел на его место? Кто бы не хотел стать твоим другом?

Лиам нахмурился. Пока он отвлекся, уставившись на меня, пес поднял лапу и ткнул ей в его белую майку, оставив грязный отпечаток.

Я решил не испытывать судьбу, поэтому нырнул в темный коридор. Всюду было темно – значит, я действительно его разбудил. В ожидании Лиама я прошел в зал и зажег там свет.

Вскоре вернулся Лиам. Он прошел на кухню и принялся копошиться в шкафу с посудой.

– Прости, что разбудил, – сказал я, усаживаясь на то же место за стойкой, где сидел в прошлое свое посещение. С того момента ничего в его квартире не изменилось, пыли нигде не прибавилось, ровно как и ни одна чашка или деталь интерьера не сдвинулась со своего места.

– Я вам рад, – только и сказал Лиам.

Он наконец-то нашел то, что искал. В его руке была обычная тарелка.

Лиам поставил ее на пол возле окна, а затем, выпрямившись во весь рост, поглядел на пса. Лапы его не оставляли грязных следов, но на шерсти кое-где виднелись прилипшие скатавшиеся кусочки грязи от растаявшего снега.

Я только мог предполагать, как это раздражает Лиама. На лице у того ничего не отражалось.

– Что они едят?

Озадаченность сквозила в его тоне.

– Вроде мясо и сосиски.

Я сам разбирался с трудом, у меня никогда собаки не было.

Лиам скрылся за дверцей холодильника.

– А стейк ей можно? – раздался его растерянный голос.

– Думаю, это будет лучшее, что она попробует.

Через секунду на плите оказалась сковорода, а Лиам зашуршал замороженным пакетом.

Пес сидел, поглядывая то на пустую тарелку, то на высокого Лиама, переминаясь с лапы на лапу.

Лиам, в отличие от меня, умел готовить.

Пока готовились стейки, мы особо не говорили.

Когда несчастному бродяжке подали ужин, пес уставился в тарелку, как будто все это было сном. Лиам помыл руки и только потом присел ко мне за стойку.

– Я бы спал до утра, если бы вы не пришли, – сказал он, поглядывая на то, с каким аппетитом ел пес.

– Я бы тоже так сделал.

– Праздники давно перестали быть праздниками, – сказал Лиам голосом человека, потерявшего нечто важное.

Я засмотрелся на выражение его лица, на то, как он сложил руки, и совсем забыл о подарке.

– Мне показалось, что в этом году праздник должен быть праздником, – и, нагнувшись за стоявшим на полу подарочным пакетом, я поднял его к себе на колени. – В общем, это тебе, – и я вручил Лиаму подарок.

Лиам как-то странно, слишком серьезно поглядел на меня, а затем посмотрел на подарочную упаковку, будто бы она и была подарком.

Мне захотелось как-то оправдаться, но я сдержался.

На контрасте с его фигурой и руками подарок казался таким маленьким, что я тут же пожалел о нем.

Лиам достал из пакета статуэтку Диониса без единой эмоции на лице и покрутил ее в руках.

– Почему Дионис?

Я стыдливо заулыбался.

– Не знаю, я просто читал о нем много в последнее время. То, что первое пришло на ум.

– Неоднозначная фигура.

– По-моему, даже очень однозначная, – пожал плечами я.

Лиам отрицательно покачал головой.

– Все его так воспринимают. Дионис – бог виноделия и удовольствий. На самом деле мало кто понимает всю его суть.

– А что еще? – заинтересовался я, который и правда не видел в нем чего-то большего.

– Смысл его существования в вечном круговороте жизни и смерти. В его образе, по сути, отражен весь процесс жизни человеческой.

Мое молчание было слишком громким, поэтому он добавил:

– Знаешь ли, не всем нравится видеть правду.

Я опять ничего не понял.

– Какую правду?

После каждого заданного вопроса я внимательно вглядывался в его лицо, стараясь найти знаки того, что я начинаю надоедать. Ничего такого там не было, лицо его сохраняло спокойствие, поэтому я решил допытываться. В конце концов, в прошлый раз я не стал копать глубже, чем вызвал его недовольство.

– Я думаю, что такие фигуры, как Дионис или Силен, вполне близки Фергюсу. Видишь ли, я как могу избегаю того знания, что жизнь строится вокруг удовлетворения главных потребностей.

Когда мне разжевывали, до меня начинало доходить.

– Это я могу понять. Жить, основываясь на таком принципе, наверное, скучно, быстро надоедает.

– И так бы я не хотел думать, – ответил Лиам торопливо и повернулся к псу. Тот уже доел свой ужин и аккуратно прилег на левый бок. – Что все остальное существует как дополнение.

– Я не это хотел сказать.

– Я понял, – ответил Лиам и еще раз внимательно оглядел Диониса, чье мужское естество было прикрыто поясом из виноградных листьев.

– Просто с интересом все обретает смысл, а в отсутствие постоянного движения и познания мозг будто бы начинает скучать, – продолжал настаивать я.

– Все-таки слова многое обезличивают. Я могу понять, о чем ты, если задумаюсь, что стоит за ними. Все это звучит еще грустнее, когда мои интересы сводятся к стремлению побаловать и уберечь от скуки серое вещество.

Мы оба замолчали. В такие моменты мне казалось, что я не такой уж и недалекий и многое понимаю. С тех пор, как состоялся наш неудачный разговор, вырос не только я, но и Лиам, казалось, обдумал свои взгляды в отношении меня.

– Наверное, есть еще что-то, помимо аналитического Я.

– Несомненно, да, – глаза Лиама пробежались по мне, а затем замерли на столешнице. – Но это что-то еще более далекое.

Чувства – вот что я имел в виду, то, что так вдохновленно воспевает Эдит. Чувства и эмоции играли колоссальную роль в нашей жизни, в нашем выборе. Когда Лиам заинтересовывался чем-то, на первое место должны были вставать чувства и впечатления.

– Спасибо за подарок, – вдруг сказал он, и уголок его губ дрогнул, норовя превратиться в улыбку.

Пес, сытый и довольный, глядел в нашу сторону, практически не моргая. Я всегда удивлялся глубине взгляда животных, особенно собак. В этих влажных глазах читался такой ум и понимание, что порой становилось не по себе.

– Почему она так смотрит? – поинтересовался Лиам, который тоже, видимо, это почувствовал.

– Он доволен. Вообще, это мальчик, судя по всему.

Лиам понимающе кивнул.

– Я не против, чтобы он здесь жил, но нужно поспрашивать у соседей, вдруг он чей-то.

Я так обрадовался этой новости, как будто сейчас решали мою собственную судьбу.

Пес, заметив, что мы не обращаем на него внимания, устало положил голову на пол и прикрыл глаза.

– Его нужно назвать Дионисом, – нашелся я.

Лиам по-доброму улыбнулся.

– Говорящее имя.

– У него теперь такая судьба, – сказал я и поглядел на спящего пса.

– Эдит обрадуется.

Значит, они помирились по-настоящему.

– Они вернутся только к началу семестра?

– Да, – просто ответил Лиам.

Он встал из-за стола, будто про что-то вспомнив, и заглянул в шкаф.

– Сегодня праздник, мы могли бы что-то приготовить и выпить, если хочешь.

– Не знаю, – ответил я растерянно. – Мы можем не пить, Фергюса с нами нет.

Лиам рассмеялся и достал сладости, по всей видимости те, что остались от Эдит.

– Искуситель уехал, а значит, я могу приступить к своей работе, но только я который день не могу собраться.

Он расставил сладости передо мной и заварил чай.

– Не знаю, почему так всегда получается – как только время появляется, мне будто бы некуда его деть.

Я не особо его понимал, потому что как только у меня появлялось больше времени, я начинал читать взахлеб.

– У меня все наоборот. Мне кажется, я бы так и сидел дома вечность.

– Правда? – заинтересовался Лиам.

– Ну, я стал только больше читать, и ничто меня теперь не отвлекает.

– Это хорошо, но спустя пару месяцев и ты устанешь. Человеку всегда нужно топливо.

– Работа с профессором может послужить таким топливом.

– Надеюсь, – холодно ответил Лиам.

Временами к нему возвращалась эта его холодность, наверное, когда мы задевали важные для него темы.

– Что мы должны будем делать? – спросил я, потому что меня и правда это волновало.

– Волнуешься? – спросил Лиам.

– Не особо, просто не хотелось бы подвести.

Лиам внимательно вгляделся в мое лицо.

– Я думаю, просто будем искать информацию и делать заметки.

Это несколько меня успокоило, потому что такую работу я любил.

– Жан Боррель не был раньше таким. В том смысле, что он, конечно, интересный человек и зачастую быстро меняет свое мнение. Он всегда поначалу не одобряет какие-либо мои идеи, а затем проявляет интерес. Я был уверен, что он передумает, когда увидит конечный результат, но уже не знаю.

Я не понимал, почему Лиама так волнует мнение Жана Борреля. Конечно, он был нашим преподавателем и ведущим экспертом в этой области, но если его так вдохновляла эта тема, разве важно, что говорят другие?

Теперь, когда он облек это в слова, я понял, насколько значимо для него то, чем он занимался. Мне нужно было как-то его поддержать, но все слова, крутившиеся на языке, будто бы ничего не значили.

– Думаю, Жан Боррель понимает и одобряет не все на свете, – постарался я хоть как-то уместить в слова то, что думаю. – Он также недооценивает Фергюса.

– Фергюс говорит много всяких глупостей, но он один из самых умных людей, которых я встречал.

Такие простые, но такие важные слова. Несмотря на все очевидные недостатки Фергюса, Лиам разглядел в нем его ум.

– Я редко его понимаю, – признался я.

– С Фергюсом тяжело долго находиться в одном пространстве, и часто он неудобен, но иногда он поднимает темы, что заставляют задуматься.

– Он тоже не понимает твои идеи, – озвучил я то, о чем думал.

Лиам посмотрел на меня как-то странно, и было видно, что он задумался.

– Вообще-то он понимает меня больше всех остальных, просто указывает на то, что я не хотел бы видеть.

Некоторое время мы молча пили чай, поглядывая на сопящего Диониса. Я не знал, который сейчас час, но из распахнутого окна слышались захмелевшие, веселые голоса. Так я этот праздник еще не справлял, хотя бывало разное. Например, в прошлом году я просто заснул и проснулся первого числа, будто бы это был обычный день, но ведь он таким и был.

– И все-таки этот год какой-то странный. Я раньше делал свои ежедневные дела, спешил и не думал о самом процессе. В этом году будто бы стал задумываться: а что я сейчас делаю и где я на самом деле нахожусь?

– Как будто просыпаешься?

Я растерянно кивнул.

– А тебе нравится, когда мы с Фергюсом собираемся в покер? – спросил он вдруг.

– Не знаю, – сказал я и вспомнил, что стараюсь теперь общаться с ним не односложно. – Ну, наверное, мне просто все равно, куда мы идем.

Лиам понимающе кивнул.

– Тебя как будто нечем удивить, думаю, ему это нравится.

– Я просто не показываю удивления, – рассмеялся я, и Лиам тоже улыбнулся.

– Хотя я до сих пор не понимаю, как у него получается проворачивать все эти фокусы.

Лиам только развел руками.

– Может, он и сейчас тебя слышит.

В тот момент я подумал, что это вполне может быть правдой. Я и этому бы не удивился.

– Я теперь сам стараюсь не задавать вопросов. Я знаю многое о нем, что предпочел бы не знать.

– В смысле?

Надеялся ли я, что он расскажет мне все, что знает о Фергюсе?

– Иногда мне кажется, что он был приставлен ко мне свыше.

Одна из моих бровей поползла вверх.

– Я думаю, каждый человек появляется в судьбе другого не просто так, но Фергюс будто всегда заставляет делать меня нужные ошибки.

– Ему достанется за то письмо?

– Ничего ему не грозит. Фергюс, как всегда, преувеличивает.

Не мог же он настолько преувеличивать, как и Лиам не мог знать всей правды об их отношениях с отцом. Наверное, на моем лице отразилось недоверие, потому что Лиам вздохнул.

– Знаешь, скольких передряг ему приходилось избегать благодаря или вопреки мне? Переживет, ничего страшного.

Наверное, он был прав. Мне ужасно хотелось узнать об их совместных похождениях, но разве мог я теперь покушаться на эту хрупкую атмосферу?

Этот вечер пах черным чаем с гибискусом и проплывал мимо под мирное сопение Диониса. Я тогда не задержался надолго, кажется, между десятью и одиннадцатью часами я уже стал собираться домой.

Дионис проснулся от наших шагов и побежал следом в коридор, опасаясь того, что я заберу его с собой.

– Спасибо за Диониса еще раз, – сказал Лиам, выпрямившись и сложив руки на груди. Дионис закрутился у его ног, привлекая внимание. – За них обоих, точнее.

– Еле нашелся с выбором, – признался я, застегивая пуговицы своего пальто.

– Могу подвезти, – сказал Лиам и принялся ощупывать карманы в поисках ключей.

– Хочу пройтись.

– Тогда до вторника, – живо ответил Лиам и протянул мне ладонь.

Я взглянул на нее и вспомнил тот момент, когда он великодушно предложил сделать всю работу за меня и просто дать списать.

Рукопожатие Лиама было крепким. Я помахал Дионису и вышел в бесснежную праздничную ночь.