Жан Пьер проснулся от тихого, едва слышного стука по дереву.

Он медленно поднялся и, накинув темную рясу, направился к двери. Полунощница[34] уже прошла, и сейчас он отчетливо чувствовал, как ночь перешла во вторую свою фазу. Тогда что же произошло?

Он тихонько отворил скрипучую дверь и выглянул в коридор.

Гавриил прижался к темной каменной стене. Свет фонаря бросал четкие, густые тени, какие можно было бы найти только на гравюрных изображениях. Только каменная поверхность могла передать свет и тень настолько эффектно.

– Что случилось? – спросил Жан.

Пастор был чем-то озадачен или даже напуган, он вертел головой, осматривая обе стороны коридора, как будто бы из темноты могли появиться те, от кого он бежал.

– Вильгельм разыскивал меня среди ночи, не знаю уж зачем, но, не найдя меня, отправился в библиотеку. Огибая храмину со стороны кухни, он заметил, как таинственная тень шмыгнула из кухонной двери к огородам. Он погнался за тенью, пытаясь понять, кто это, и нашел в огородах мужчину. Мужчина в возрасте, он сидел прямо там на каменной лавочке, в зарослях кустов, и, что-то повторяя, качался из стороны в сторону. Вам нужно это видеть, без вас мы не могли решить, что делать.

Жан слушал всю эту повесть с серьезным, но не слишком суровым видом.

– А где ты был в то время, как тебя разыскивал послушник? – спокойно поинтересовался он.

– Я там и был, в огороде, на ночном дежурстве, когда услышал их топот и голоса.

– Тогда что же вам не дает покоя? Позаботьтесь о бедняге должным образом, поселите в одну из келий, и будем ждать утра, – на этих словах Жан уже собирался возвращаться к себе, когда послушник вдруг резко воскликнул:

– Нет, вы должны быть там, старик почти бесноватый, он все время заверяет, что потерял нечто, и руки у него трясутся! Как будто мы все тут что-то от него скрываем!

Жан оглядел послушника и заявил:

– Ступай и успокойся, я буду через десять минут.

Одевшись как подобает пресвитеру, Жан направился западным коридором. Поднявшись в церковь, он сразу же увидел фигуру перед главным алтарем. Он подумал, что это по-прежнему Гавриил, но обнаружил того секундой позже у дальней колонны с тремя другими послушниками.

Пастор Алар стоял неподалеку от согнувшейся фигуры и шептал молитвы.

– Отец Жан, – начал тот, кивая в сторону незнакомца. – Мы нашли его на одной из скамей. Всех удивило, что ни на вечерне, ни на полунощнице его не заметили.

В этот момент незнакомец бросился к Жан Пьеру. Пресвитеру совсем недавно минуло сорок лет, но как только он стал занимать столь высокое положение в церкви, то сразу решил заботиться о тех, кто ночью ищет кров в этих стенах. Он все еще помнил то, как его самого принял этот собор.

Мужчина, подлетевший к нему, был несколько старше. Он обратился к нему как к брату и начал что-то лепетать не то о спасении, не то о нахождении.

Он поздно понял, что неправильно обращается к Жану Пьеру, и начал заново с «ваше преосвященство», хотя Жан не был епископом.

– У меня украли то, чем я дорожил, – он запнулся. – Я пришел, потому что знал: вы поможете, вы знаете, как мне помочь.

Пастор Алар склонил голову, как бы показывая, что, к его сожалению, это не в их силах.

– Ночь – не время для решения таких вопросов, сейчас вас проводят в комнату, где вы могли бы помолиться и отдохнуть, – сказал Жан Пьер и слегка поежился от того, какой холод царил в главной зале. Давно он не бывал здесь в такое время.

Необъятное каменное пространство со строгими рядами колонн, которое никогда не обогревалось должным образом.

– Нет, нет, сейчас самое время, можно я расскажу вам все наедине? – он вцепился в локоть Жана Пьера и прошептал это так, чтобы никто вокруг не услышал.

Пресвитер сделал медленный вдох, а затем, позвав пастора Алара одним взглядом, сказал:

– После утренней молитвы обязательно, а сейчас простите меня.

Несколько послушников подошли к старику, показывая свое намерение увести его отсюда.

– Утром может быть поздно, это дело не терпит отлагательств! Если вы уважаете стены этого древнего места, ради них выслушайте!

Жан Пьер сделал медленный глубокий вдох. Все это никак не вписывалось в рамки приличия хотя бы потому, что было похоже на открытую манипуляцию.

– Если вы уважаете стены этого собора, вы дождетесь утра, – спокойным голосом ответил он старику.

Жан Пьер оставался в трансепте[35] до тех пор, пока шаги уходящих не стихли. Только теперь он вспомнил, что старик что-то прикрывал своей накидкой, что-то держал у груди, будто бы боясь, что у него это отнимут, но ему ничего не оставалось, кроме как следовать за послушниками.

* * *

На книжных страницах писатель способен создать или по крайней мере воссоздать чувство наслаждения, которое нам несет еда, питье, созерцание красивых вещей. Однако о чем, как правило, редко пишут, так это о том, каким живым и жгучим бывает наслаждение от чтения. Оно подобно погружению в бездонную пропасть. Оно раскрывает бутон слова.

Воображение трудится, напрягается, создает нечто сухое, бумажное, и редкие люди, такие как Лиам, способны подбирать живые слова для избитых тем.

Мне первому доверили знакомиться с исправленным докладом, и я уже, вероятно, по десятому разу упивался его страницами.

Представьте себе, автор пишет доклад, а читатель знакомится с ним, и таким образом они оказываются наедине друг с другом и ведут диалог.

Я бегал по строчкам глазами и пытался прочувствовать и понять то знание, которым владел Лиам.

Я утонул в докладе, задумываясь над тем, от того ли мне интересно, что это творение Лиама, а каждое слово обладает жизнью и формой, потому что рождено его мыслями? Работой Алена я так не зачитывался. Было бы так интересно, если бы мне вручили тетрадь Алена и выдали за работу Лиама?

Жан Боррель проверил доклад, и после пар в четверг Лиам забрал у него версию с правками. Он объявил о том, чтобы мы ждали его в библиотеке, а сам отправился к Жану Боррелю.

Мы устроились за одним из столиков возле окна, в том углу помещения, где людей было поменьше. В этот раз мы, включая Ализ, сидели и ждали нашего вождя, готовые выслушивать новые указания.

Ализ открыла тетрадь и стала дописывать лекцию о трансформации и роли в архитектуре дорического ордера[36]. Некоторое время мы все завороженно наблюдали, как она методично и спокойно делает заметки среди этой глубокой тишины библиотеки. Даже Фергюс молчал и, опершись на локоть левой руки, смотрел на ее скользящую кисть. Я первым понял, что это попросту неприлично, и перевел взгляд на второй этаж библиотечной галереи, где находились всё те же стеллажи и временами сновали ученики. Прямо над нами, на втором ярусе, около окна сейчас тоже находился стол и, быть может, кто-то за ним даже сидел.

Отчего-то мне понравилась эта мысль.

– Ну как твои дела? – поинтересовался Фергюс у Эдит, наблюдая за Ализ.

– Хорошо.

Выражение лица Эдит сегодня не было таким улыбчивым и мягким, как обычно. Она спокойно вела диалог со всеми, но даже от меня не укрылась некоторая сухость. Когда Эдит что-либо расстраивало или обижало, она становилась похожа на Лиама: малоразговорчивая, с вечно хмурым лицом и не сказать чтобы с хорошими манерами. В такие моменты она обычно вскидывала брови, отворачивалась от человека, будто вообще не с ним разговаривает, хлопала дверьми.

Все вокруг могло повлиять на настроение Эдит. Незначительный всплеск эмоций со стороны Фергюса мог привести к тому, что от ее руки пострадала бы какая-нибудь мимо пробегающая кошка или даже сам Лиам.

– Ты что, обижаешься? – поразился он.

– На что?

– Сама знаешь.

– Не знаю.

– Ты злишься, – поразился Фергюс.

– Нет.

«Занимательно получилось», – подумал я и отвел глаза от всех, потому что теперь мне стало еще более неловко. Я ненавидел всю эту ситуацию еще больше, чем манеру Фергюса припоминать то, что уже нужно бы забыть.

– С тобой поговоришь – что меду напьешься, – продолжал он подначивать ее.

– Конечно, – заверила она, и в ее глазах промелькнула обида.

– Что «конечно»?

Я заметил, как поежилась Ализ.

– Может быть, ты бы извинился? – не выдержала Эдит, обратив на Фергюса все свое внимание.

– Я? – поразился он.

– Да, ты, тебе ведь никто, кроме меня, этого не скажет.

– Чего не скажет?

– Ой, все! – махнула она рукой и опять стала наблюдать за Ализ.

Я удивлялся, как та механически водила рукой по бумаге и не обращала внимания на происходящее.

Фергюсу уже не нужно было продолжать. Он посеял эти семена чувства, грызущего Эдит изнутри, и оставалось только дождаться всплеска ее эмоций – не прошло и нескольких секунд, когда она развернулась к нему.

– Ты совершенно меня не уважаешь! – заявила она.

Фергюс засмеялся так громко, что где-то вдали в небесах моргнула молния. Эдит мрачно покачала головой.

– Почему не уважаю? – ласково спросил он у нее.

– Ты все время меня перебиваешь, смеешься, когда я рассказываю что-то серьезное, и признайся, что рядом с Лиамом у тебя вообще мозг отключается.

Из-за стеллажей послышалось покашливание, и Ализ впервые подняла голову.

– Я тебя уважаю, – заверил ее Фергюс насмешливо, дотрагиваясь до плеча. – И по секрету признаюсь, что твое общество мне даже интереснее, чем Лиама. Теперь довольна?

В глазах девушки появилась влага – признак приближающихся слез.

Фергюс, видимо, это тоже заметил, потому что наклонился к ней и обнял за плечи, прижимая к себе.

Я метнул на них быстрый взгляд. Эдит сразу же вырвалась из его объятий, но то мгновение, когда его кудряшки коснулись ее щеки, было настолько дружеским, настолько милым, что мне захотелось забыть все, что было здесь ранее.

– Ты так и не извинился! – заявила она мрачно.

– Извини, – послушно повторил он.

– Это не искренне!

– А как искренне? – растерянно спросил он. – Почему ты не обижаешься на Лиама или Кензи?

Взгляд Эдит обратился ко мне. И зачем он это сказал? Я, будто защищаясь, выдавил улыбку, от которой ее лицо еще больше помрачнело.

– Они умеют признавать свои ошибки и извиняться! – заявила она, переключившись на Фергюса.

Мне стало не по себе, потому что я не извинялся.

– Ну конечно, – заверил он ее и уставился в окно.

Оба замолчали, отвернувшись в разные стороны. Я мысленно превращал все это во что-то шуточное, несерьезное, в детскую ссору. Вот сейчас пройдет мгновение, они оба забудут обиду и снова примутся спорить и подначивать друг друга.

Этого не произошло.

– Не хочешь сходить за кофе? – обратилась Эдит к Ализ.

Та сидела как ни в чем не бывало, склонившись над тетрадью. Темные волосы, стянутые в хвост, лежали у нее на плече.

– Только допишу, – ответила Ализ. Удивительное спокойствие.

– И как же Лиам извинялся? – вернулся Фергюс к избитой теме.

– Отстань, – шепнула она.

И с тех пор наступило молчание.

Я молчал, потому что молчал всегда. Фергюс – потому что его буквально заткнули, а Эдит в нервном молчании ожидала Ализ.

Лиам вернулся, когда девушек уже не было. Он уселся рядом с Фергюсом, который сидел тихо, уткнувшись в томик Гюго с тех пор, как девушки покинули нас.

Только раз он не выдержал и поднял голову, обращаясь ко мне.

– С женщинами со всеми тяжело, но с такими – особенно. Я надеюсь, что ты не последуешь за Лиамом как за учителем и не выберешь себе подобную. – Он захлопнул книгу, а потом снова раскрыл. – Я иногда думаю, возможно, это достойная расплата за ее ум и вечный позитив. А ты как считаешь?

Я пожал плечами.

– Возможно, в результате эволюции она просто отделилась от него, а раньше они были одним целым: он – разумом, а она – эмоциями, – усмехнулся Фергюс и снова уставился в книгу.

Стоило Лиаму оказаться рядом, он снова ожил.

– Ты извинялся?

– Чего? – мрачно переспросил тот.

– Перед Эдит, – шепнул Фергюс, указав себе за спину.

– Да, – только и ответил Лиам.

Внутри меня растеклось теплое и успокаивающее ощущение, будто это сделал я сам.

– Ты молодец! – хлопнул его Фергюс по плечу, отчего тот уставился на его руку.

– Тебе бы тоже стоило, – заметил Лиам, не глядя на меня.

Интересно, помнил ли он, что и мне надо было извиниться?

– Я вот только что этим и занимался. Оказывается, обида уже давно копится, а этот случай был последней каплей. Я что, такой плохой друг?

– Нет, – ответил Лиам, расчехляя исправленный доклад. – Просто иногда у тебя такое случается.

– А можно поподробнее?

– Сейчас ретроградный Меркурий, – выдал я, надеясь направить разговор в другое русло.

– Ты что, веришь в это? – поразился Фергюс.

– В космос? – язвительно передразнил его Лиам.

– Я просто пошутил, – попытался оправдаться я.

– Ну-ну, давайте еще гороскопы обсудим, и тогда они точно будут над нами подшучивать. Да они же ушли, чтобы нас обсудить, а вы не знали?

Я сомневался, что Ализ способна на такое.

– Да, Кензи, а когда у тебя день рождения? – спросил вдруг Фергюс.

Темы разговора скакали так быстро и хаотично, что я едва поспевал.

– Двадцатого февраля, – ответил я.

– Ближайший праздник ищешь? – поинтересовался Лиам.

– Получается, твоя дата ближе всех остальных, а твоя позже, – заметил он, тыкая локтем в бок Лиама.

Тот посмотрел на него с некоторой угрозой.

– Ну ладно, это всё мелочи, а что там Жан Боррель? Много ошибок исправлять?

– Не особо, – сказал Лиам уже тише. – Так, маленькие недочеты.

Он перелистнул пару страничек и начал показывать нам подчеркнутые предложения. Кое-где на полях можно было увидеть замечания, но их было не так уж и много. Хотя и такое количество ремарок, судя по лицу Лиама, задевало, а может, дело было совсем не в этом.

– Это же прелестно, – щелкнул Фергюс пальцами, – доклад готов, а бал через несколько дней. Думаю пригласить Ализ.

Губы Лиама сложились в тонкую линию, он бросил в мою сторону предупреждающий взгляд.

– Как думаешь, есть шансы? – добавил он к нашему молчанию.

– Я не знаю, – честно ответил Лиам.

– А ты кого пригласишь? – обратился ко мне Фергюс.

– Наверное, Эдит, – снова попытался пошутить я.

На этот раз у меня получилось, губы Лиама расплылись в улыбке, совсем ненадолго, пока сложенные листочки опять не привлекли его внимание.

– Его не устроило введение, вот здесь, про входную группу[37], – указал он пальцем на первый лист. – Кое-что про витражи и почти вся часть про символизм, это последние пять листов.

– То есть все то, что ты бы убрал в последнюю очередь, – хмыкнул Фергюс.

– Я уберу, – холодно отрезал Лиам.

– Конечно уберешь, а потом что? Будешь ходить и ворчать, что твой доклад не стоил того?

– Я хоть слово когда-нибудь говорил по этому поводу?

– Ладно, не столь важно, что об этом думает Жан Боррель, – сказал Фергюс утешительно.

Я удивленно уставился на этих двоих. Может, после разговора с Эдит Фергюс стал таким учтивым?

Лиам как-то напряженно поглядел на товарища. Казалось, он решал, продолжать с ним разговор или нет.

– Меня это не так уж и волнует, возможно, после праздников я предоставлю две версии.

Фергюс вопросительно приподнял брови.

– Что значит «две версии»?

– Я не верю, что историку могут нравиться такие сухие факты. – И Лиам положил ладонь поверх листов. – Он просто не доверяет мне и моим способностям искать информацию.

– Так, интересно. – Фергюс оттолкнулся спиной от скамейки и придвинулся к столу. – А ты хоть что-то нашел?

В глазах Лиама появилось холодное, отстраненное выражение.

– Я написал письмо пресвитеру Руанского собора. И мне пришел ответ, – все это он говорил совершенно обыденным тоном.

Улыбка на лице Фергюса расползалась все больше, а брови поднимались все выше.

– Когда успел и о чем ты его просил – об аудиенции?

– Да, – ехидно передразнил его Лиам. – Нет, я просил доступ к материалам о соборе, которых нет в Государственной библиотеке.

– Ты заплатил? – громко зашептал Фергюс.

– Нет, мне достаточно было сказать, что я учусь здесь и что мои родственники – известные историки из Шотландии, я даже указал их почтовый индекс.

Лицо Фергюса исказилось от ужаса и удивления.

– Что ты сказал? – переспросил он медленно.

– Он написал твоему отцу, и тот встал на мою сторону.

– Ты что, хочешь моей смерти?

– Твои родители меня уважают, – развел руками Лиам, остановившись взглядом на одном из стеллажей. – Я думаю, твой отец будет рад пополнить свою коллекцию.

– Они идут, – только и сказал я, заметив Эдит и Ализ в другом конце зала.

Лиам поглядел в ту же сторону, что и я.

– Ты понимаешь, что сделает мой отец, когда узнает, чем мы балуемся? – спросил Фергюс, потерев нос.

– А чем мы балуемся? – поинтересовался Лиам.

– Нельзя вот так просто ссылаться на моего отца, только потому, что тебе захотелось погоняться за сокровищами!

Девушки медленно приблизились к нашему столу и остановились около него. Они перестали говорить между собой и теперь поглядывали то на Фергюса, то на Лиама. Эдит держала в руке стаканчик с кофе. Перед Лиамом оказался пакет из крафтовой бумаги, на котором виднелись масляные пятна.

– Не вижу здесь ничего такого. Как только я ознакомлюсь со всей информацией, я отошлю твоему отцу письмо с подробным пересказом, – продолжал тот.

– Вы что, ссоритесь? – воскликнула Эдит, как будто в этом было нечто радостное.

– Нет, – мрачно ответил Лиам.

Фергюс переводил растерянный взгляд с лица Лиама на его руки и качал при этом головой.

– Я просто… Ты это серьезно? – спросил он. – И что же тебе ответил епископ? Мы непременно поделимся всеми секретами, которые только знаем?

– Мне ответил пресвитер собора, сказал, что у них есть некоторые документы, к которым они могут предоставить доступ только для ознакомления.

Фергюс вращательными движениями потер зону вокруг глаз.

– Ты совсем помешался, – изрек он.

Лиам слегка замер, а потом его губы сложились в горькую улыбку. Эдит тоже это заметила и в утешение аккуратно положила руку на его плечо.

Лиам отодвинулся от нее.

– Твоя теплая учтивость даже хуже его сарказма.

Эдит распахнула глаза – от него она такое слышала впервые.

Это была последняя капля в чаше терпения. Почти каждый день, на протяжении полугода, Фергюс вот так подначивал его. Наверное, поэтому Лиам и подпустил меня к себе. Он хотел простого человеческого понимания, возможности поделиться с кем-то и обсудить интересовавшую его тему.

«Вот это день, – подумал я, глядя на отрешенную Ализ. – Что ни день – то веселье».

– Это глупо, друзья мои, вот что я вам скажу, – поднимаясь, заявил Фергюс.

– Нет, это я скажу, – холодно отчеканил Лиам и быстрее его оказался во главе стола.

Он положил доклад и, глядя на меня, сказал:

– Я больше ни слова не желаю слышать о докладе и о том, чем я занимаюсь. Первым на изучение он пойдет Кензи, а дальше как хотите.

В тот день он ушел первым.

Мы стояли, вслушиваясь в его удаляющиеся шаги.