Есть технически совершенно идеально сложенные произведения искусства, когда-либо выписанные, созданные, но на самом деле не все они проникают вглубь души и вглубь вещей.

Поверх одного текста накладывался другой, более лаконичный, а далее – еще один и еще, и чтобы понять их, тексты, истоки и копнуть глубже, нужно было использовать особые инструменты и подходы к древним манускриптам. Снимать слой за слоем, боясь повредить имеющееся, бережно пропитывать растворами страницы, стирать временные петли. Особый труд, особые умения требовались для этого дела. Ведь в конечном счете, когда ты начинаешь поиски истины, быстро понимаешь, что все в истории оказывается взаимосвязано.

Древние готические соборы всегда рождались на месте их мертвых братьев романской эпохи. Множество веков истории, в течение которых сменялась власть, велись войны, появлялись новые взгляды, новые вкусы, новые устои.

Сменяется поколение. Рождается новая эпоха. Начинается заложение мощного основания – фундамента, формирование скелета – колонн, контрфорсов[15] один за одним, завершение рядов костных аркбутанов[16], острых наконечников – пинаклей[17]. Происходит обрастание скелета собора мышечной тканью – стенами.

Три смены поколения.

Кирпич за кирпичиком – и вот происходит рождение нового организма. В каждом камушке, в каждой песчинке содержится нечто, к чему приложил свою руку средневековый человек, история, Бог, если хотите. Соединение одного за одним кусочков магического каменного кружева.

Таинственность, грандиозность и гордость обладания, мрачный трепет и чувство незыблемого преклонения перед историей, перед религией, перед миром – вот все то, что чувствует человек рядом с этими творениями.

Тысячи скульптур, наблюдающих за тобой и созданных специально для украшения этих живых фасадов.

Известно, что Моне[18] считал собор живым – так его впечатлило слияние солнечных лучей с кручеными элементами воздушного каменного одеяния, что он посвятил этому целый ряд своих полотен. Он пытался запечатлеть все световые оттенки, которые пробегают по его эмоциональным фасадам на протяжении дня, то, какой изменчивостью обладает собор.

Собор кажется живым именно из-за игры света на этих и без того динамичных, устремленных вверх фасадах, легких и ажурных.

Различие утреннего и вечернего ультрамарина[19], пламенеющая в лучах полуденного солнца готика – все это привлекло его с такой силой, что собор преследовал его даже во сне. Вдобавок работе мешали бесконечные туманы и дожди. В письме к жене есть такие строки: «Все, я больше так не могу, я совершенно сломлен. Всю ночь сегодня снились кошмары – на меня падал собор, а я все никак не мог понять, какого он цвета…»

Тем не менее Моне волновал внешний облик собора, первое впечатление, свет на чарующих кружевах фасадов.

Островерхие полукружия арок, воздушные реснички вимпергов, царственность окон-роз[20], пламенность конструкций. Общий фасад настолько испещрен готическими узорами, что воспринимается лишь в виде единой массы. Пламенеющая готика, в каждой своей косточке, в каждой части, в любом дыхании.

Новое творение нового мира.

Слишком грандиозный для людей того времени.

Возможно, мозг не в силах был осмыслить такие конструкции и люди просто слепо преклонялись перед их невероятным величием. Во всяком случае, лично я едва ли осознавал все то, что было заложено в этих стенах. Поначалу я полюбил его просто потому, что его все любили.

Но по сути, диапазона моего понимания хватало лишь до ближайшего завершения вимперга.

* * *

– Руанский собор несколько раз подвергался разрушению из-за людей, – мрачно продекламировал Лиам.

– Трижды, кажется, – я постарался откопать что-то умное в своем мозгу.

– Именно трижды, – подтвердил Лиам и так резко захлопнул свою записную книжку, что я невольно дернулся.

Я нашел его на большой перемене устроившимся в кабинете Жана Борреля. И хотя пара с ним у нас сегодня не намечалась, я нисколько не удивился, потому что именно этот класс имел обыкновение быть местом обитания Лиама – по причине того, что сюда мало кто наведывался и можно было скоротать минутки между лекциями.

Как жалко, что он не курит, вдруг почему-то подумалось мне. Если бы Лиам курил, в нем бы автоматически появлялся очевидный для меня изъян.

Пока я предавался сомнительным размышлениям, Лиам успел выудить из своей кожаной новенькой сумки-дипломата нечто, напоминающее альбом для рисования. Он методично раскрыл его на нужной странице и протянул мне.

Альбом, казалось, имел какую-то историческую ценность из-за его крафтовой, интересного коричневого оттенка бумаги. Доныне я такой не видел. Она была очень дорогой, насколько я слышал, и пользовалась популярностью разве что только у студентов художественной направленности.

Впрочем, содержание альбома было более чарующим, чем сама бумага.

Открытая страница представляла собой скопище невероятно живых чернильных линий, рисунков, которые растекались по всей ее поверхности и устремлялись к центру, собираясь в одно целостное изображение скульптуры Богоматери. Узнал я ее по ребенку, который устроился на женских руках.

Возможно, из-за того, что я не был наделен художественными способностями от природы, а лишь поднатаскал их для архитектурного – возможно, именно поэтому меня так поразили эти рисунки. Как по мне, это было изображено очень живо, очень чувственно. Я не знал, что Лиам умеет так рисовать. Тем более бы не подумал, что все эти линии, которые представляли собой этакий эмоциональный шторм, могут сложиться в нечто прекрасное. Штрихи на локте младенца превращались в жирное пятно, а когда поднимались выше, к кисти – то практически растворялись в бумаге и становились совершенно невидимым. На лице матери читалась тихая нежность и спокойствие, а ее глаза…

– Это ты нарисовал?

– Руанская Богоматерь, – ответил Лиам спокойно. – Эта скульптура находится где-то на фасаде Руанского собора. – Он указал пальцем на линии вокруг фигуры. – Я так и не понял, где именно она установлена, у меня есть всего одна фотография.

– Почему это так важно? – мой взгляд наконец-то отлепился от рисунка в альбоме, хотя так и тянуло перевернуть лист и посмотреть, какие еще линии скрывают эти страницы.

Лиам тяжело посмотрел на меня.

– Потому что это собор Руанской Богоматери.

Мой мозг не хотел думать, он был весь там, среди чернильных текучих волн.

– Я хочу знать, где именно установлена эта скульптура, – поставил точку Лиам.

Время продолжило свой бег, за окном резко поднялся ветер, и я заметил из-за плеча Лиама, как осенние ветки лип одиноко покачиваются, будто машут мне, привлекая внимание.

– Можно я посмотрю другие рисунки?

Он качнул ладонью в разрешающем жесте, и я аккуратно, почти с трепетом перевернул листок. На следующем развороте были изображения вимпергов, и я логично предположил, что они принадлежали Руанскому собору. Осмысленная линия продолжала свое путешествие, превращаясь то в строгие ровные формы, то в затейливые завитки, то в геометрические соотношения.

Я перевернул лист. Изображения готических окон, витражей, скульптур заполняли страницы. Линия как будто отделилась от сознания и по велению Лиама пыталась найти то, что он искал. Где-то нервная, моментами прямая, иногда жирная, иногда совсем тонкая, она, огибая очередной барельеф, словно устремлялась в небо над Руанским собором.

– Почему ты думаешь, что скульптур Богоматери не может быть много, по несколько на каждом фасаде, например? Тем более что это собор Богоматери, – спросил я, чтобы не разглядывать рисунки в молчании.

– Потому что, насколько я знаю, на соборе Парижской Богоматери ее скульптур нет. Да и тогда об этом были бы тексты, упоминания, как о скульптурах святого Иоанна, допустим. – Лиам оперся на локоть и задумчиво уставился в окно. – Не верю, я должен все увидеть своими глазами.

– Ты бывал в Руане раньше?

На очередном развороте передо мной предстала скульптура Иоанна. Я стал внимательно разглядывать живые складки его одеяния.

– Бывал, – отстраненно ответил Лиам.

Альбом резко закончился, и я завороженно уставился на крафтовую обложку. Это не было похоже на стандартный графический конспект. Лиам не изучал общие закономерности, он как будто настойчиво врывался в личную историю собора, в корни каждого элемента своим пером, своими чернилами, а потом оставлял в одиночестве, забрав с собой всю его символику.

– Проделана такая огромная работа, – заметил я наконец, чтобы выразить хоть как-то свое почтение.

Лиам хмыкнул.

– Я ничего не могу узнать.

– Что? – переспросил я.

– Мы никогда не построим ничего подобного, – резко высказался Лиам.

– Это точно, – подтвердил я его слова.

Лиам удивленно уставился на меня.

– И тебя это не удручает?

– А что мы можем поделать? Конечно, нам далеко до гениев тех времен.

– Это ритм жизни во всем виноват, я не успеваю ничего. Посмотри, до чего нас довела эта система! В попытках ухватиться за все сразу мы едва ли копаем чуть глубже в одной из отраслей, которая нам наиболее симпатична. Как только я начинаю понимать, что еще чуть-чуть, и я увижу вдалеке проблеск истины, как жизнь напоминает о себе, о своем бешеном ритме, и мне приходится все бросать и хвататься за другое дело.

Было видно, что Лиам волнуется. Я еще ни разу не видел его в таком состоянии. И это при том, что вещал он все тем же холодным тоном. Но было заметно, что эта тема трогает глубокие струны его души. В его глазах читалась такая увлеченность. Да что уж глаза – я буквально пять минут назад стал свидетелем того, как даже его рисунки словно ожили и, вторя его чувствам, страстно возжелали узнать больше. Он хотел докопаться до истины, и это намерение горело в его глазах. И никто не мог его остановить: ни критика Жана Борреля, ни упреки Фергюса.

Лиам никогда не рассказывал о своем детстве и семье. Из-за каких-то слухов я знал, что он был сыном английского банкира. Это – единственная информация о его личной жизни, которая просочилась в массы. Но это не мешало мне делать собственные выводы. Будучи человеком, который рос в семье психолога, я с детства постоянно принимал участие в диалогах о психоанализе, занимался вместе с отцом различными оценками ситуаций и рассуждениями «за и против».

В общем и целом у меня в голове сложился особый паттерн, который при каждом удобном случае вызывал у меня желание поразмыслить о возможных причинах человеческих поступков.

Лиам создавал впечатление свободного человека, в том смысле этого слова, что подразумевает «неотягощенный». Я был приверженцем того, что в детстве в нас закладывается практически все то, что мы имеем в итоге во взрослой жизни. Ведь именно в раннем возрасте происходит знакомство с обществом, с первыми проявлениями чувств любви, эмпатии, дружбы.

Казалось, что Лиама в детстве просто оставили на произвол судьбы, его не трогали и не мучали нравоучениями. Я предполагал, что и воспитывался он как-то сам. Возможно – и скорее всего – Лиам не ходил в школу, а значит, не бывал в агрессивной среде, но и «комнатным растением» он тоже не вырос. Его домашний учитель наверняка был и не слишком мягок, и не слишком требователен. Родители не контролировали его расходы в подростковом возрасте, но и не сильно баловали. В общем и целом Лиам казался человеком, не отягощенным воспитанием, общепринятым мнением и ценностями.

По сути своей он был обычным среднестатистическим человеком. Кому-то он бы даже показался скучным, но я не встречал столь здравых поступков и мыслей у кого-либо еще. Обычно людям требовалось невероятное количество времени, чтобы приучить себя к нужным моделям поведения, заставить себя соответствовать обществу, а Лиаму это как будто далось природой. По моему мнению, его воспитали так, как надо. Он не критиковал работы других, а культурно делал выводы про себя, не оправдывался, отвечал строго на поставленные вопросы, относился к людям ниже по статусу как к равным себе. Лиам жил как взрослый человек и смотрел на мир с позиции взрослого человека, поэтому к нему все и тянулись.

Но и его можно было вывести из себя, если очень постараться.

«Человека, занятого процессом, нельзя трогать», – сказал он однажды Фергюсу, когда тот перегнул палку. А еще практически любую критику со стороны окружающих он расценивал как предательство. Так, например, тот случай с Жаном Боррелем оставил неизгладимый след в их отношениях. Лиам все помнил, все подмечал, и даже если нам это казалось сущей мелочью, для него это была важная деталь.

Лиам обожал тишину, именно громкую тишину, а также одиночество своей квартиры. Он любил чистоту и чистые, выглаженные вещи, итальянскую кухню, ретриверов, ранние рассветы, детективные истории, тишину, искусство периода Возрождения, черный чай с лимоном, архитектуру, причем казалось, что абсолютно любую.

Образ Лиама, подобно мозаике, собирался тогда, когда все частицы головоломки вставали на свои места. Он обретал целостность, когда рядом крутилась солнечная Эдит и на фоне вел разговоры Фергюс.

Dis-moi qui est ton ami et je te dirai qui tu es[21].

Я был в какой-то степени даже благодарен, что природа наделила меня таким специфичным вкусом. Что, будучи студентом, я интересовался характерами таких людей, ведь для всех остальных, как я предполагал, они были скучными и, пожалуй, даже аскетичными.

– Я бы даже продал душу, чтобы овладеть нужной мне информацией, – резко сказал Лиам. Я тут же вынырнул из своих мыслей, ошарашенно уставился на него. В его глазах мелькнуло что-то яркое, живое, будто какой-то неизвестный импульс. В ту же секунду дверь в кабинет распахнулась.

– Так и думал, профессор, он здесь! – заверил Фергюс запыхавшегося Жана Борреля.

Лиам неуверенно моргнул и перевел взгляд на дверь. Фергюс вальяжно пропустил профессора вперед, а следом за ним вошел и сам.

Жан Боррель мельком глянул в нашу сторону и пронесся к своему столу так, как будто у него через минуту начиналась пара и он очень торопился. Учительский стол стоял на некотором возвышении, и профессор, запрыгнув на него, оказался на своей импровизированной сцене.

– Здравствуйте, – опомнившись, поздоровался я и изумленно глянул на Лиама, который, видимо, и не собирался этого делать.

– Добрый день, добрый день! – подтвердил Жан Боррель, усердно ища что-то в ящике своего стола. Фергюс медленно, картинно приблизился к учителю, но подниматься на кафедру не стал.

Пока я рассматривал это неожиданное представление, Лиам вдруг резко пригнулся ко мне и зашептал: «Мы едем на моей машине в четверг в Руан. Поедешь с нами?»

Вот так, мне дали всего две минуты на размышления. Поездка займет около двух часов, быстро начал размышлять я.

– Наверное, – ответил я растерянно.

Лиам удовлетворенно кивнул и повернулся к профессору, который продолжал свои поиски.

– Мы едем в Руан через несколько дней, – сказал он слегка самодовольно.

– Я же говорил, – хмыкнул Фергюс, раскачиваясь на пятках, отчего его темные кудри слегка покачивались из стороны в сторону. На нем был необычно зеленый вельветовый пиджак, и весь его образ в целом выглядел специфично.

– Замечательно! – ответил профессор без особого интереса, все еще ища нужный ему предмет. Он исследовал содержимое одного ящика за другим в попытках отыскать что-то.

– Значит, я выиграл в споре, профессор, – хмыкнул довольный Фергюс.

О чем он говорил и что за спор они с профессором заключили, для меня было абсолютной загадкой. Я перевел взгляд на Лиама и по его заинтересованному взгляду понял, что он, так же как и я, не знает, о чем речь.

Спустя секунду профессор хлопнул ящиком стола и победоносно вскинул руку, показывая всем находку. Это были какие-то старинные часики на цепочке. Удивительно то, что он не носил их с собой, а хранил в ящике.

– Нашел, – радостно выдохнул профессор и только сейчас взглянул нам в глаза.

За окном поднялся резкий ветер и снова напал на несчастные ветви.

– Пока нет, мистер Баррлоу, – ответил Жан Боррель Фергюсу, переводя взгляд на разбушевавшуюся стихию.

* * *

Я долго пытался понять, о чем именно они могли спорить, но мне это было не под силу.

Когда должна была состояться наша поездка, октябрь уже подходил к своему концу. Для меня происходящее было абсолютно неожиданным и спонтанным, но я был рад: ехать на машине Лиама всяко дешевле, чем покупать билет в обе стороны, и потому его приглашение меня не смущало. А вот средства для того, чтобы снять какую-нибудь квартирку, я найти мог, поэтому все складывалось хорошо.

Я был в предвкушении от того, что впервые увижу Руан, и тем более был рад тому, что ребята позвали меня с собой. Прошло не так много времени, и наше общение не переросло еще в подобие дружбы, поэтому я и был удивлен.

В те дни произошло еще кое-что. После того светского бала минуло не больше трех дней, когда я встретил Алена.

Занятия закончились, и я шагал по мраморному напольному покрытию коридоров Сорбонны. Освещение было тусклым, так как уже наступил вечер. Бежево-серые оттенки осени накладывали свои рефлексы на университетские коридоры. Студентов в такое время оказалось совсем немного: вот девушка в плиссированной юбочке прошмыгнула по лестнице этажом выше и прошла мимо парочка друзей – таких же, как я, – только что отсидевших последнюю на сегодня пару.

Ален стоял облокотившись на подоконник, зажав темную тканевую папку в подмышке и уставившись на меня. По тому, как он пристально наблюдал, я понял, что он ждет именно меня.

Когда я почти поравнялся с Аленом, он оторвался от подоконника и шагнул ко мне.

– Привет, Кензи, – сказал он по-французски и протянул руку. Я ответил ему также на французском и пожал предложенную руку. Я не хотел стоять у подоконника, надеясь скорее оказаться дома, поэтому мы продолжили разговор, шагая по коридорам.

Ален в своем накинутом на плечи черном пальто напоминал мне летучую мышь. Он был выше меня на целую голову и шел по правую руку, так что вечерний контрфорсный свет лился прямо на него.

– Тут такое дело, Кензи, мне известно, что вы сейчас изучаете Руанский собор.

Я кивнул.

– На третьем курсе я делал одиночный доклад на тему Руанского собора и хотел бы отдать свою работу тебе, – продолжил он. Я резко остановился.

– Почему мне?

Естественный свет, падающий из резных окон, оказался за спиной Алена. Он окутывал его темный абрис бежевыми оттенками.

– Наверное, потому, что давать его Эдит мне неловко, а предлагать Лиаму, ну… – он замолчал и какое-то время всматривался в мое лицо, а потом рассмеялся и начал рыться в своей папке.

– Ну да, – понимающе ответил я.

Ален выудил толстую тетрадь в кожаном черном переплете и протянул мне. Я покрутил ее, рассматривая со всех сторон, и заметил истрепанное ляссе, выглядывающее из тетради. Увесистая.

– Спасибо, – задумчиво выдавил из себя я.

– Надеюсь, окажется полезной, – сказал Ален Конте и, снова пожав мне руку, удалился прочь.

Он зашагал по коридорам в сторону выхода, а я наблюдал за тем, как в мраморных плитах отражаются хлопающие полы его пальто, а свет из окон то падает на его темный силуэт, то пропадает, стоит Алену скрыться за стеной.