Сын сапожника, потерявший отца в четыре года, а мать в четырнадцать лет, Николай Елизарьев рос на улице в окружении новониколаевской шпаны, так впечатляюще описанной в книгах Сейфуллиной, был мальчиком на побегушках, продавал газеты, трудился «на подхвате» у старика-лодочника, разгружал вагоны с углем и балластом, рубил, мел, штопал, копал, пилил… и даже стряпал в частной кухмистерской знаменитые сибирские пельмени. В двадцатом году он вступил в комсомол и почти сразу же был избран секретарем ячейки. С тех пор комсомол стал его семьей. По путевке укомола (так называли тогда уездные комитеты комсомола) он попал учеником токаря на завод «Труд», потом его «перебросили» ездовым на военпродпункт. Первое, что ему доверили на поприще правосудия, была разносная книга народного суда одного из участков города Новосибирска.

Он пришел в суд с немалым опытом жизни. И только. Образование его было ничтожным. И школой стали для него встречи с людьми, которые окружали его в суде: представители старой большевистской гвардии — Степняк, Шамшин, Галунов, питомцы советских вузов — Казачков, Александров.

Особое место в те дни занимал в его жизни Сова-Степняк.

«За беспощадную борьбу с контрреволюцией», — так было сказано в постановлении о присвоении Степняку звания почетного чекиста, вынесенном коллегией ОГПУ под председательством Ф. Э. Дзержинского.

Открытая и твердая беспощадность к врагам революции сочеталась в Степняке с большим, добрым сердцем. Он чутко и верно понимал людей труда. Конотопский каменщик в прошлом, член боевой рабочей дружины в первую русскую революцию, организатор ряда массовок в период столыпинской реакции, он долгие годы провел в сибирской ссылке и, освобожденный из нее революцией, вернулся на Украину. Участвовал в восстании против националистической Центральной Рады, в восемнадцатом году возглавлял подотдел агитации украинского отдела Народного комиссариата по делам национальностей, позже работал в Губчека (Тамбовской, Красноярской, Барнаульской, Томской), на протяжении ряда лет был членом президиума Сибирского КК РКИ[2] и, наконец, председателем Новосибирского окружного суда.

С особенной внимательностью следил он за первыми шагами Елизарьева. Он пестовал юношу, как сына, как старый большевик — молодого.

Елизарьев распорядился ввести подсудимых. И моментально, словно по неслышной, но строгой и повелительной команде, все повернулись к выходу. И только двое — они сидели у окна с белой вздувшейся парусом занавеской — не полюбопытствовали взглянуть на подсудимых. Это обратило внимание. И хотя их заслонили подсудимые, понуро двигавшиеся по залу, Елизарьев тотчас же узнал их и, узнав, почувствовал себя, как на трудном экзамене. Это был Степняк со своим заместителем.

Рассматривалось дело о лжекооперации. Судили «тихих мыловаров» — так окрестила их одна из местных газет.

Подобные дела слушались часто. Пытаясь уйти из-под жесткого налогового пресса, нэпманы прибегали к разным уверткам. Нередко они создавали лжекооперативные предприятия. Еще вчера, допустим, висела над парадной дверью аляповатая вывеска — краснорожий хлыщ с тростью на пуговице и надпись: «Ателье шикарного платья — Панины, отец и сын», сегодня же ее сменила другая: «Кооперативная артель «В единении — сила». Но, кроме этого, ничто не менялось. Под артельной вывеской, как и прежде, оставался хозяйчик, а вся «конторская часть» такой артели по-прежнему свободно умещалась в его жилетном кармане.

Начался допрос. «Тихие мыловары» пытались парировать обвинение. Свой завод они именовали «зерном социализма».

Процесс шел быстро, но шатко и нетвердо, без ясной логической линии. Председательствующий спрашивал, почти не выслушивая ответов. Он словно забыл, что именно ответы, показания, объяснения кладут живые тона на воспроизводимую картину и что спрашивают в суде не по обязанности спросить, а из потребности узнать, проверить, оценить, убедиться, из потребности сделать выводы. Короче — Елизарьев волновался. И, поймав себя на этом, он почти бессознательно кинул взгляд в сторону Степняка и тотчас как бы услышал ответное, ободряющее «Не хвилюйся, хлопче, не хвилюйся».

Допрашивал представитель государственного обвинения.

Это был человек ясной и острой мысли. Говорили, что он способен был удержать в памяти материал любого, даже многодневного процесса и затем блестяще оперировать им в своей речи без предварительных записей, по нескольким заметкам.

Теперь он вел наступление.

Елизарьев превосходно знал дело, знал, кого именно и о чем спрашивать, он добросовестно проштудировал юридические источники, комментарии — внушения Степняка не прошли для него впустую. «В каждом допросе есть один главный вопрос», — приходила на память слышанная в свое время фраза. Перед ним лежал лист бумаги с планом заседания, старательно составленным им заранее, где аккуратно были зачеркнуты все уже миновавшие стадии процесса.

Но в отыскании главного вопроса этот лист помочь не мог…

Как-то Елизарьев сидел со Степняком в зале народного суда в Черепанове. Слушалось несложное дело о браконьерстве. Перед судьями стоял свидетель, выставленный браконьером.

Председательствующий спросил:

— Семейный?

Свидетель — большой красивый старик в темном домотканом азяме — неопределенно улыбнулся.

— Как же… семейный.

Неведомо, из каких соображений судья заинтересовался потомками деда:

— Детей-то сколько?

— Порядком, товарищ судья.

— Все-таки?

Старик сделал озабоченное лицо и принялся нашептывать про себя имена домочадцев. Но вскоре сбился и спросил:

— Всех, значит? Или живых только?

В зале раздался приглушенный смех. Но свидетель не смутился.

— У меня ведь их много: старшие-то — от Лукерьи Спиридоновны, царство ей небесное, а младшие — Петрован да Машка — те, значит, от другой… Допустим, о Машке… Сущее она дите еще…

Зал снова отозвался сдержанным смехом.

Сова-Степняк досадливо повел плечами:

— Не там пашет судья да вдобавок людей смешит! — Он медленно поднялся. — Пойдем, Николай.

В тот же день, в поезде, Сова-Степняк с возмущением рассказал об этом случае помощнику краевого прокурора Муравьеву, также возвращавшемуся из командировки.

Муравьев молча курил, поглядывая на бегущие за окном поля, и неожиданно спросил:

— Вы играете в шахматы, Федор Авксентьевич?.. Я вот к чему… Не кажется ли вам, что допрос обвиняемого чем-то напоминает шахматный поединок. Ведь незадачливый шахматист бывает нередко бит не потому, что он зевнул, скажем, коня или пешку. Чаще, много чаще это происходит из-за потери темпа. Я делаю пустую, бесполезную передвижку фигуры — это мирная шагистика, шаг на месте, — а противник тем временем перехватывает инициативу. Сколько мы еще делаем подобных пустых ходов… Вы правы, конечно, ну какое значение может иметь для судьбы решаемого дела вопрос о потомках свидетеля. Речь-то идет о преступном нарушении правил охоты.

Прокурор вопросительно поглядел на Федора Авксентьевича, затем перевел глаза на Елизарьева и пыхнул дымком:

— И еще одна мысль… Наши правоведы, как известно, считают, что в каждом преступлении есть один главный факт. И вот я думаю, что в допросе обвиняемого, свидетеля также возможен один главный вопрос. Задайте его к месту, в простой, ясной форме — и все прояснится. Как бы вспыхнет свет в темной комнате. Искусство в том, что-бы найти этот вопрос, понять, что именно он является этим… чудесным выключателем… И мне кажется, что такой вопрос не приходит сам, его надо готовить, готовить час, два, а иногда — день и даже неделю… И найти для него лучшую, самую лучшую, самую точную форму. А неискусный, небрежный вопрос в состоянии испортить дело. Словом, такой вопрос не приближает, а отдаляет то, что вы ищете.

Сова-Степняк согласно кивнул головой…

Сейчас прокурор Муравьев сидел справа от Елизарьева за небольшим столиком и безостановочно задавал вопросы, — прямые, ясные, беспощадные.

«…Небрежный вопрос не приближает, а отдаляет истину», — припомнил Елизарьев, и ему сделалось жарко. Неужели все, что он спрашивал до сих пор, было толчением воды в ступе?

Прокурор спросил:

— Значит, вы были рядовым членом мыловаренной артели?

«Тишайший» из мыловаров — узкоплечий, очень подвижной, с подобострастным выражением лица — решительно ответил:

— Да.

— Хорошо. По материалам следствия, казначеем артели был избран Почковский, свидетель по этому делу?

— Точно. Это давнишний работник завода.

— Ваш работник?

— Да, — с той же решительностью подтвердил «тишайший». — То есть до ликвидации моего завода. А потом, после того, как у меня отобрали завод, он стал…

— Выше вас?

— Именно. Он теперь — казначей, а я — всего лишь рядовой член артели.

— Почему тогда этот, как вы сами признаете, безукоризненно честный человек не стал казначеем фактически? Почему фактически продолжали хозяйничать вы, старый хозяин, и в делах завода, и в делах кассы?

— Откуда это видно? — сдерзил «тишайший».

— А вот откуда, — прокурор извлек из пакета с вещественными доказательствами крошечную записную книжку в переплете из серебряной чешуи, с серебряной же застежкой-пуговицей и, полистав ее, продолжал:

— Узнаете? Ваша записная книжка? Читайте! Вот здесь: «М. Р. — 176 — 72»… Эту запись я расшифровываю следующим образом: от Мефодия Романова получил 176 рублей 72 копейки за мыло. Так? Ах, не так… Тогда откроем лист дела 88… Показания Мефодия Романова… Я их прочту… Что? — прокурор повернулся к «тишайшему». — Не следует читать? Значит, вы их знаете и, значит…

— Значит, да…

Елизарьев не смог бы сказать, какой из этих вопросов прокурора был главным. Но теперь все осветилось полным светом. Прокурор нащупал «волшебный» выключатель!

Следующего мыловара председательствующий допрашивал обстоятельнее, с вдохновением и с тем чувством особенного судейского такта, когда собственная позиция судьи остается в тени. Его поглощала теперь только одна мысль: «Как лучше?» Он уже не думал о присутствовавшем в зале Степняке и вспомнил о нем лишь во время обвинительной речи.

Степняк по-прежнему сидел у окна. Придвинувшийся к нему заместитель что-то шептал ему долго и возбужденно, время от времени показывая карандашом в блокнот, наставительно стучал им и снова что-то говорил. Но Степняк почти не слушал его и, наконец, отодвинув блокнот рукой, кивнул на оратора.

Речь государственного обвинителя подходила к концу. Он говорил:

— Идя на процесс, я купил у лоточника вот эту книгу, — прокурор держал в руках небольшую книжку в мягком переплете. — Это — книга о нашем суде, о судьях. Мое внимание привлекла в ней одна статья. Я позволю себе небольшое отступление… 13 мая 1921 года басмаческая шайка Муэтдин-Бека — четыре тысячи сабель — совершила нападение на продовольственный транспорт, шедший в направлении города Ош, и зверски расправилась с горсткой продармейцев. На дороге остались десятки изуродованных тел. В июле Муэтдин-Бек ворвался в Ош и опустошил его. В кишлаке Конджар он вырезал местный советский гарнизон… Через два-три месяца он держал в трепете всю восточную Фергану. Кишлаки были обложены непомерной данью. Трудовое население испытывало самые тяжкие лишения…

Елизарьев повернулся в сторону прокурора. Полный недоумения, он будто спрашивал: «Разве мы слушаем дело Муэтдин-Бека?»

Заметив этот немой вопрос, оратор в свою очередь повернулся в сторону судей.

— Я постараюсь рассеять вполне законное недоумение. Муэтдин-Бек и семеро его ближайших сподвижников были приговорены к расстрелу… Я хочу провести одну параллель. Тогда, в ту пору, опаснейшим видом преступлений был политический бандитизм. И органы юстиции вели в сущности гражданскую войну. Полевую сессию военного трибунала Туркестанского фронта сопровождал бронепоезд, а подсудимые содержались в броневой башне. Теперь, в наши дни, муэтдин-беки стали «тихими» мыловарами. И хотя судебные органы не ведут теперь гражданской войны, но они все-таки ведут войну, правда, другую, в других формах, но в сущности против того же врага. Муэтдин-Бек стрелял из английской винтовки, а при аресте у него был изъят коран лондонского издания… Ваши подсудимые, товарищи судьи, создавая лжеартель, пытались подменить социализм капитализмом. Они стреляли из того же оружия и благоговели перед проповедями того же «издания»…

Под впечатлением речи прокурора преступление мыловаров открылось судье с какой-то новой, особенной стороны. По-иному, зримо, почти физически он ощутил опасность этого преступления.

— Я прошу сурового приговора… — говорил прокурор. — Приговор по делу Муэтдин-Бека народ встретил с ликованием. Вы работаете для блага трудящихся, и ваш приговор по делу новых нынешних муэтдинов будет понят и одобрен трудящимися, и в их числе — рабочими этого мыловаренного завода, теми рабочими, фактическое раскрепощение которых произошло не после революции, не в 1917 году, а лишь сейчас — после того, как возникло это судебное дело…

Приговор был объявлен. Елизарьев вместе с народными заседателями направился в свой кабинет. Он заметил, что в зале у окна никого не было. «Должно быть, ушли», — решил он, но вскоре уже из кабинета услышал знакомое: «э-гей, хлопче, не хвилюйся!», сказанное кому-то в коридоре.

В дверях показался улыбающийся Степняк.

— Ну, молодо-зелено, волновался?.. Хорошо, хорошо!.. — и, обернувшись к своему заместителю, громко спросил: — Так, что ли, Павел Иванович? Хорошо?

Павел Иванович с улыбкой развел руками: так, дескать, но тут же вытянул из кармана громадный блокнот, моментально заставивший Елизарьева насторожиться.

— Нет, это — потом, — поднял Степняк ладонь, опускаясь на стул. — О грехах — после, на президиуме… А и целом, прямо скажу, хо-ро-шо! Но есть и ложка дегтя. И пресолидная… Но об этом — потом… И еще одно. Я наблюдал весь процесс, но не видел суда. Не было суда! Был Елизарьев, был председательствующий в суде, но коллегии я не видел. Ни один из народных заседателей не открыл рта. А ведь у вас были прекрасные люди. Я знаю их.

Елизарьев молчал.

Да и что он мог ответить?

— Я объясняю это одной причиной: ты не познакомил заседателей с делом. Верно?

— Да.

— Словом, учти. И не делай скучного лица! — Степняк поднялся, — А пока — будь здоров!

Народный судья вызвал секретаршу.

— К какому времени вы пригласили народных заседателей?

— К десяти.

— Измените. Пусть явятся на час раньше.

На состоявшемся вскоре заседании президиума окружного суда с докладом о процессе над «мыловарами» выступил Сова-Степняк.