Штаб армии прибыл в Георгиевскую на рассвете. А в половине седьмого, когда в лозняках над лиманом еще можно было видеть солдат, тянувших связь к штабу, в трибунале зазвонил телефон. Елизарьев снял трубку.

— Будете говорить с пятым, — услышал он негромкий голос порученца члена военного совета, и тотчас же знакомый голос генерала властно спросил:

— Разместились?

— Так точно, товарищ пятый.

— В таком случае попрошу ко мне. Посылаю ординарца…

Елизарьев не успел приготовиться и собрать бумаги, как во дворе гулко стукнула автомобильная дверца и в хату, лихо козырнув, ввалился старшина Прокопенко.

— За вами, товарищ майор!

…Машина качнулась и поплыла по улице, разбрасывал щедрую кубанскую грязь. Прокопенко бросил на Елизарьева осторожный взгляд и неожиданно заговорил:

— Разрешите, товарищ майор?.. Тут меня земляки подбивают, товарищ майор… Просят, чтобы спросил вас о Ковалеве — не открутился ли он каким чудом от суда. Болтают — утек он… Будто повели его как-то в уборную — уборная вот так стояла, по-над яром. Тут — яр, а… вот тут на горке уборная, — Прокопенко, не стеснительный в отношениях со старшими по службе, показал жестами, где и что стояло. — Перешагнул он, говорят, через порожек, прикрыл за собой дверь и — трах пинком по задней стене. Выбил доску и — колесом под яр…

Елизарьев хмурился, не поворачивая головы. По случайному совпадению старшина говорил о деле, с которым он ехал сейчас к члену военного совета. Днем раньше военный трибунал под председательством Елизарьева обратил дело Ковалева к доследованию. Прокурор армии Казарян сказал тогда, поднимаясь со стула: «Судьи забыли, кажется, что приговора Ковалеву ждет вся армия».

И вот — подтверждение.

Ни одна, пожалуй, профессия не побуждает нас так часто выражать и отстаивать мнения, как профессия юриста… Вот ордер на арест, небольшая квадратная страничка с примечанием перед официальной подписью: «Всем органам Советской власти и гражданам СССР надлежит оказывать законное содействие предъявителю ордера при исполнении им возложенных на него поручений». Повелительный документ! А первоначально это всего лишь мнение следователя: арестовать. Мнение  о д н о г о, ставшее обязательным  д л я  в с е х… Вот донесение, протокол об обнаружении трупа, заключение эксперта о характере пятен крови на одежде подозреваемого, протокол следственного эксперимента, постановление о предъявлении обвинения. Десятки следственных бумаг и за каждой — мнение. А вот последняя, венчающая том страница — судебный приговор. Это мнение о мнениях — о речах представителей государственного обвинения и защиты, о достоверности того, что сказали свидетели, это мнение о вещах-уликах и, главное, мнение о человеке, стоящем перед судьями.

Елизарьев и Казарян спорили часто и круто. Но это была война без вражды. Они оба служили делу, а не лицам, оба считали, что неодинаковость мнений лишь проясняет истину, и дело шло, определялся неправый, исчезали сомнения. Но вчера неправого не нашлось.

Суд, как мы уже знаем, назначил «переследствие». Дело пошло обратным ходом. Оно возвращалось прокурору, как незрелое произведение. Выслушав решение суда, Казарян багрово покраснел и, как только ушли заседатели, гневно обрушился на Елизарьева.

— Нас рассудит партия! — резко сказал он, надевая фуражку. — Я буду жаловаться члену военного совета. И не на суд — на тебя. На коммуниста Елизарьева, переставшего понимать: когда гремят пушки, тогда не чистят пуговиц!

И быстро вышел, не прикрыв за собой двери.

Горячность, с которой прокурор армии принял решение суда, шла не только от его убежденности в особом значении дела Ковалева. Здесь были и другие причины. За неделю до описываемых событий из выведенного в резерв кавалерийского полка прискакал к Казаряну дознаватель[10] Петров. Это был лихой лейтенант.

— С делом сержанта Ковалева! — доложил он, представившись, и бойко расстегнул тощий офицерский планшет.

— Знаю, знаю.

Казарян принял от дознавателя тонюсенький сшив в газетной рубашке и, развернув его, недовольно поморщился.

— Почему не поставлена статья? — требовательно постучал он по бумаге.

— Не нравится мне что-то этот тип, — не в тон разговору протянул Петров. — Непонятный какой-то, двойной…

— Двойной?

— Так точно, товарищ подполковник. По натуре — он грубый и наглый. Горлопан. До Медвежьего Лога гремел на весь полк — пел, плясал, буянил. А на Кубани — притих. Странная перемена! Избегает кубанцев, прячется: как ни глянь, все на конюшне. И еще одно — не хочет походить на себя. Отпустил бороду, нацепил очки, стал припадать на левую ногу. «Ранение, говорит, старые раны». А вот к зазнобе потянулся открыто. Покалякал вечерком с дневальным, пошутил и — сорвался. Так в глаза и бил: «Глядите, не боюсь!» А как взяли, торопит: «Чего тянете, товарищ лейтенант, судите — один конец!» Вот и кажется, товарищ подполковник, — хочет он своей малой виной прикрыть большую. Показная это отлучка!

— С какого времени Ковалев служит в полку?

— Чуть больше месяца.

— Так, так… Все у вас?

У лейтенанта нашлись и другие факты и наблюдения. Казарян слушал его с живейшим интересом и вдруг порывисто встал.

— Гений!.. — восторженно выкрикнул он и быстро пошел на дознавателя. — Ты, ты гений… М-молодчага, лейтенант!

Казарян был человеком живой, острой мысли. О таких говорят — горячая шпора. И он пришпорил. Уж через три дня в результате напряженного изобретательного следствия удалось открыть действительного человека, стоявшего за именем Ковалева. Этим человеком был кулак станицы Георгиевской Тимофей Мамчак. В ночь на 16 марта 1929 года он стрелял из обреза в председателя станичного совета Москвитину, но промахнулся и бежал на Волгу. После этого дважды судился, дважды менял фамилию, а в сентябре 1941 года под именем Ковалева был призван в армию. Переметнулся к немцам. Служил у них солдатом взвода мотоциклетной разведки, под Моздоком был прошит советской пулей, отлежался в Штутгартском военном госпитале и 12 февраля 1942 года, в должности жандарма, прибыл в родную свою станицу. Заплечные дела Мамчака были вскоре замечены, и он легко и быстро поднялся по служебной лестнице: старший жандарм, начальник следственной части фельджандармерии, ответственный сотрудник германского контрреволюционного органа «Зива»… Но вот поражение немцев под Сталинградом. Мамчак бежит из Георгиевской. При неустановленных обстоятельствах он оказался у партизан, в небольшом отряде батьки Гая, а после соединения этого отряда с линейными частями Советской Армии — в кавалерийском полку, расквартированном в кубанском хуторе Медвежий Лог.

Следствие подтвердило и догадку лейтенанта Петрова. Ковалев-Мамчак, действительно, хотел свою большую вину прикрыть малой. После покушения на Москвитину в Камышине, на речной пристани, он был пойман при попытке украсть кипу льна и по приговору суда был заключен в лагерь. Теперь Мамчак в тех же видах совершил самовольную отлучку. Он сознавал, что играет с огнем, но думал, что уход «до веселой вдовы» из полка, выведенного в резерв, не может для него окончиться чересчур плохо, а тюрьма или штрафная часть казались ему тихой гаванью.

Казарян не любил держать в тени своих побед, он умел с тонким искусством, не слишком греша против чувства скромности, открыть начальству глаза на выигрышную сторону своих занятий. Делом Мамчака стала усиленно интересоваться прокуратура фронта. Уже говорили о возможном дне этого процесса. Казарян штудировал обвинительную речь, в Георгиевской ожидался приезд представителя фронтовой юстиции, и вдруг — крушение.

Да, это было крушение! И, пожалуй, самое тяжелое за всю удачливую жизнь Казаряна.

Взбежав по гулкому крыльцу, Елизарьев быстро прошел переднюю половину дома, служившую приемной Кормщикова, и, козырнув поднявшимся при его входе солдатам, открыл дверь. В пелене папиросного дыма различил густой серебряный бобрик Кормщикова. Генерал стоял у окна с Казаряном. Голосов их почти не было слышно, но по тому напряжению, которое здесь господствовало, можно было понять, что происходил важный и трудный разговор. При появлении Елизарьева Кормщиков пошел к нему навстречу.

— Слыхали последнюю новость? — спросил он, принимая в свои ладони его руку.

— О наступлении немцев под Ростовом, товарищ генерал?

— Вот, вот… Прошу, товарищи!.. — Кормщиков показал рукой на два стула, стоявшие у приставного столика, и, когда все уселись, повернулся к Елизарьеву: — Обстановка чрезвычайна. Казарян считает, что трибунал должен форсировать дело Мамчака…

— Не вижу связи, товарищ генерал.

— Связь очевидна. Дело Мамчака предполагалось слушать в Георгиевской. Пока это возможно. Но уже через два-три дня мы можем оказаться и горячем деле… Судить надо здесь. Тут его жертвы. Только здесь и только завтра…

— Эта возможность не потеряна, товарищ генерал. Дело Мамчака может быть доследовано сегодня же.

— Да? По словам подполковника, вы назадавали ему прорву загадок и ребусов.

— Пусть тогда пишет протест… Если трибунал фронта согласится с прокурором, наше определение будет отменено через семь-восемь часов.

— А если не согласится?

— Тогда прокурор сделает то, что мы требуем.

— И догонит нас под Ростовом, — генерал улыбнулся. — Кстати, что требуют судьи?

— Полноты картины — и только. Недопеченный пирог, как известно, нуждается…

Сосредоточенно молчавший до этого Казарян поднял голову и глухо кинул:

— Не слишком ли хлесткое сравнение!

Член военного совета молча постучал карандашом по крышке портсигара.

— Давайте проясним наши цели, — хмурясь сказал он. — Ни отменять, ни изменять судебного решения нам не дано. Понуждать Казаряна думать не так, как он думает, я не намерен. Но хотел бы знать, как форсировать дело. Кому помочь, чем помочь… Кстати, чего требуют судьи, товарищ Елизарьев?

— Мамчак — военный преступник. К делу необходимо приобщить акт чрезвычайной комиссии.

— Приобщить акт? — удивился Кормщиков. — А сами?

Елизарьев ответил, что это не единственное требование суда. По выводам обвинительного заключения, Мамчак участвовал в трех массовых расстрелах. Два злодеяния подтверждены, обвинение же в третьем, наиболее тяжком по последствиям и роли Мамчака, опирается на шаткие доказательства. Мамчак эти доказательства оспаривает. Необходимо допросить двух хуторян с Весеннего. Это два брата. По словам свидетельницы Павловой, Мамчак убивал их, но не убил. Они оказались живыми среди мертвых.

— И это тоже не в ваших возможностях? — спросил член военного совета и придвинул к себе карту-миллионку. — Весенний, Весенний…

— Судебного следствия здесь недостаточно. Мы не знаем, кто эти братья. Их надо установить.

— Продолжайте.

Елизарьев изложил третий аргумент. К следственному производству приобщен орден Славы III степени, изъятый у обвиняемого при аресте. Мамчак утверждает, что этот орден вручил ему батька Гай — «построил в лесу партизанский войсковой круг, выкликнул по бумажке, расцеловал». По выводам же следствия, орден не может принадлежать ему. Кто прав? Необходимо допросить солдата Алексеева, служившего с обвиняемым в отряде Гая. Доставка Алексеева в суд невозможна: он ранен и находится на излечении в медсанбате Н-ской дивизии.

— Как вы сказали, майор?.. Алексеев? — генерал размашистым почерком поставил на листке несколько слов, крутнул ручку аппарата.

— Свяжитесь с Фиалкой. Выясните, может ли быть доставлен ко мне солдат Алексеев… — и, повернувшись к Казаряну, спросил: — Что скажете, Вартан Вартанович?

— Могу ли я задать вопрос председателю трибунала? — в свою очередь спросил прокурор, обращаясь к Кормщикову.

— А как же… Пожалуйста.

— Простите за резкость, Корней Васильевич… — Казарян едва заметным извинительным движением наклонил к генералу свою красивую голову, но тотчас же перевел глаза на Елизарьева и жестко спросил: — Я хотел бы услышать — сволочь Мамчак или не сволочь?

— Наивный вопрос, — сухо ответил Елизарьев, глядя на генерала.

— Есть ли в деле доказательства обвинения: показании очевидцев, вещи, документы?..

— Да.

— Признает ли себя виновным Мамчак?

— В общей фразе — да.

— Смехотворная логика! Да, виновен, да, уличен, а судить нельзя, — прокурор громыхнул стулом и, пододвинувшись вперед, гневно выдохнул: — Фокус!

Генерал во второй раз постучал карандашом и, вызвав адъютанта, распорядился подготовить связной самолет. Прокурор недоуменными глазами проводил скрывшуюся в дверях широкую спину адъютанта.

— И что же главное? Главный пробел? — спросил Кормщиков Елизарьева.

— Отсутствие данных о том, с какими намерениями шел Мамчак в отряд батьки Гая.

— Шел как враг, — твердо вставил Казарян. — Змея меняет кожу, но она никогда не меняет своего сердца, говорят на Кавказе…

— Я сам люблю эту поговорку, Вартан, — задумчиво, негромким голосом ответил Елизарьев. — Но преступление, как известно, доказывается не готовыми изречениями, а фактами. И мы просим — докажите. Мамчак должен стоять перед судом как на вершине холма, видный каждому…

— Что еще? — тихо спросил Казарян.

— Полузнание подсудимого — это полуправда о преступлении.

Прокурор резко встал.

— Я начинаю думать… — заговорил он, четко выговаривая каждое слово, — я начинаю думать, что вы недостаточно заинтересованы…

— Подполковник! — Кормщиков отрывисто хлопнул ладонью по красному сукну и быстро поднялся. — Стыдитесь!.. — Он помолчал, упираясь в Казаряна тяжелым взглядом. — Надеюсь, вы найдете место и время, чтобы извиниться… Садитесь! — И, заметив, что Елизарьев тоже стоит с бескровно белым хмурым лицом, прибавил: — Садитесь и вы…

На столе тонко и настойчиво заныл полевой телефон. Кормщиков повторил в трубку несколько отрывистых «да», затем снова широко и размашисто поставил на листке пять-шесть слов и, кладя трубку, заговорил, обращаясь к Казаряну:

— Алексеев вторично оперирован. Допрашивать его можно только там. В медсанбате… Принимайте решение. Связной самолет готов, остается определить маршрут. Или вы полетите с протестом в трибунал фронта, или — сюда, — генерал взял карандаш и обвел квадратик на карте колечком, — хутор Весенний. А вот тут, в каких-то пяти километрах, — медсанбат… (На карте появилось еще колечко). Решайте.

— Я бы хотел соединиться со своим заместителем, товарищ генерал, — попросил Казарян.

— Что ж, прошу!.. — Кормщиков пододвинул телефон к Казаряну.

Казарян громко спросил в трубку:

— Городилов? Решение таково: протеста не приносить, доследование закончить в течение суток… Ну, что ж, оплакивать ваше убедительное сочинение будем после. Позвоните Захарьину — он допрашивает свидетеля, и — ко мне…

Простившись с Кормщиковым, Казарян быстро пересек террасу и, сбежав по сходцам во двор, направился к машине.

— Разворачивайся — и в прокуратуру. Поедешь навстречу Городилову, — кинул он водителю, но тотчас же поднял руку. На тротуарчике, тянувшемся под тополями, показался офицер. — Остановитесь! Кажется, он…

Похлопав себя по карманам, Казарян нашарил табак, закурил и, поймав у колена планшет, болтавшийся на тонком ремешке, достал тетрадь.

Подошел Городилов.

— Значит, ремонт, товарищ подполковник? — спросил он, снимая фуражку и обнажая потный блестящий лоб. — Я это о деле Мамчака.

Казарян писал, не поднимая головы.

— Не ремонт, а возведение скворечника. — Он с треском вырвал страничку, протянув ее Городилову. — Когда дом готов и делать нечего — строят скворечник… Получай — твоя упряжка в доследовании. Полетишь на хутор Весенний. Задача — получить данные о том, что делал Мамчак во время расстрела…

— Стрелял!.. Что же еще?

— О-о!.. — Казарян разжал губы, улыбнулся. — Вот это и привези…

Через пятнадцать-двадцать минут прокурор допрашивал Мамчака.

Ноша доследования была поделена на три части. Одну часть получил Городилов, вторую — Захарьин, третью — решение наиболее тонкой задачи: «Чей орден?» — Казарян взял на себя.

Новый допрос Мамчака был атакой с ходу: прокурор искал коротких путей к цели. Он не развязывал, а рубил узел. Запись в показаниях подследственного о награде и подвиге он считал досадной шероховатостью следствия… Сидел себе Мамчак-обвиняемый перед следователем свободно, может быть, покуривая, и городил всякую чушь о подвигах бравого Мамчака-партизана. А следователь послушно скрипел пером, не спрашивал, не вникал, и вот — дикие мамчаковские глаголы… Надо повернуть обвиняемого лицом к действительности, внушить ему, что последняя следственная загадка — кому принадлежит орден? — стоит теперь в фокусе следствия. Ничтожная погрешность, преградившая путь делу к судейскому столу, будет устранена, чего бы это ни стоило. И лучше для обвиняемого, если это белое пятно он расшифрует сам.

И Казарян верил: Мамчак должен понять, открыться, и, таким образом, исчезнет надобность лететь в медсанбат и допрашивать Алексеева.

Но Мамчак не открылся.

— Что записать в протокол? — строго спросил Казарян, заканчивая допрос.

— Я уже сказал, — Мамчак косил пасмурным взглядом мимо прокурора. — Орден мой.

— Это уже записано. Я спрашиваю, кто подтвердит ваши слова?

Обвиняемый уверенно назвал несколько фамилий.

— А солдат Алексеев? Вы знаете Алексеева?

Знает ли он Алексеева? А как же. При вручении наград он стоял в войсковом кругу рядом с ним.

Дальнейших заверений подследственного Казарян не слушал. Крутнул ручку телефона. Спросил:

— Корней Васильевич? Вынужден повторить просьбу. Нужен еще один самолет… Я объясню сейчас. Да… Хорошо!..

Несколько секунд он держал еще трубку, вслушиваясь в гудящий в ней голос. Поднялся.

— Полетите со мной, — сказал он Мамчаку, собирая бумаги. — Я поставлю вас лицом к лицу перед Алексеевым.

Очная ставка произошла в «кабинете» начальника медсанбата — небольшой чистенькой горенке, пестро оклеенной фронтовыми газетами.

Алексеева, раненого в бедро и шею, усадили за стол против Мамчака, понуро сгорбившегося на высокой некрашеной табуретке.

— Никак прищучили! — не удержался от шутки Алексеев. Он весь светился радостью выздоровления, а непривычный вид Мамчака — без пояса, с расстегнутым воротом — говорил о многом.

— Как видишь, — невесело отозвался Мамчак и показал взглядом в дальний угол «кабинета».

В тот же момент в этом углу поднялся Казарян и молча прошел к столу с папкой следственных бумаг под мышкой.

Последовала обычная проформа. Обвиняемый и свидетель были спрошены, знают ли они друг друга, затем Казарян предложил Алексееву рассказать, что ему известно о награждении Мамчака орденом. Свидетель, не колеблясь, подтвердил показания подследственного. Да, он видел, как батьки Гай нацепил Мамчаку орден Славы.

— За что? За какой подвиг?

— Не знаю, товарищ подполковник. Я и о себе-то путево не знаю — дрались…

— За ранение, — вставил Мамчак.

Прокурор промолчал: он или не расслышал слов Мамчака, или хотел своим молчанием побудить его к дальнейшей активности. Придвинув к себе протокол очной ставки. Казарян принялся писать.

— Все может быть, — негромко подтвердил словоохотливый Алексеев. — Только я этому не свидетель. Не видел.

— Потому и не видел, что бились в разных местах, — осторожно, будто проверяя под собой неверный зыбкий лед, пустился в объяснения Мамчак. — Да и ранение-то было плевое. Из боя — в лазарет. В лазарете два шовчика наложили и — в строй.

— Это не в Мокром ли треугольнике? — спросил Алексеев.

— А то где же…

— Попрошу не переговариваться, допрос не закончен, — оборвал Казарян доверительную беседу и, продолжая писать, вскинул глаза на подследственного. — Куда были ранены?

— В стопу левой ноги.

— Левой?

— Так точно, гражданин прокурор…

Тропинка следствия оборвалась. От показаний Алексеева веяло правдой и непосредственностью. Не подлежало сомнению: Мамчак действительно получил награду. Но свидетельство Алексеева не было полным. Он видел вполглаза: удостоверял награждение, якобы венчавшее подвиг, и ничего не знал о самом подвиге. Существовали ли и таком случае эти таинственные «отличия» Мамчака? Как был представлен подследственный к награде? Кем? За что?

Повторяю, тропинка доследования оборвалась, допрашивать было некого, и Казарян тотчас же вернулся в Георгиевскую.

Что ж дальше? Прервать доследование на полпути было нельзя. Что подумают люди, когда Мамчак заговорит на суде об ордене?

Перечитывая бумаги следствия, Казарян обратил внимание на следующий эпизод.

В январе 1942 года Мамчак выписался из Штутгартского военного госпиталя и 2 февраля был в Георгиевской. В станицу он прибыл в форме сотрудника СС. Переночевав, распорядился заседлать лошадь и в сопровождении дюжего полицая поскакал в «свой курень», конфискованный у него тринадцать лет назад. Теперь этот курень занимала семья колхозного пчеловода Поликарпова. Спешившись, Мамчак бросил полицаю поводья и по деревянному тротуарчику прошел в дом. В доме была одна Оксана, старшая дочь Поликарпова. При появлении Мамчака она широко открыла глаза.

— Здоровеньки булы! — с усмешечкой сказал он с порога.

— Здравствуйте, — настороженно ответила Оксана.

— Живем, значит? — неопределенно спросил он, заглядывая через дверь в горницу, и, поигрывая нагайкой, сделал по комнате неслышный круг. — Тебя спрашиваю, слышишь?

Он обернулся к девушке.

— А вы это о чем? — в голосе Оксаны звучало бесстрашное, веселое недоумение: она защищалась.

— Э, да ты вон какая! Сдобна, вкусна и диковата…

Мамчак подошел к Оксане вплотную и грубо привлек ее.

— Да не надо же!.. — простонала Оксана, вырывая от него руки, и, забывшись, сильно толкнула его в грудь. — Шатун проклятый…

— Шатун? — бледнея спросил он и тут же необидчиво подтвердил: — А что же, пожалуй, права: шатун. — И прижмурился в усмешке. — А ты, груздочек, не знаешь, к слову, чей этот дом?

— Моего отца. Поликарпова.

— Ишь ты. Видал!

Мамчак присвистнул. Помолчав, расстегнул кобуру и, вынув парабеллум, выстрелил в пол.

— А кто первый ступил сюда, в эти хоромы? Кто?

Не выпуская из рук парабеллума, откинул полог кровати, бешеным взмахом сбил с гвоздя полотенце…

— Чьи руки забили этот гвоздь? Вот чьи! — дико заорал он, показывая свои руки и поворачиваясь к Оксане.

Но ее уже не было.

Выбежав во двор, Мамчак продолжал нажимать гашетку, посылая в небо пулю за пулей, разбойно улюлюкая, наслаждаясь бегством Оксаны, скрывшейся в старом бурьяне. И вдруг споткнулся, рухнул пластом.

Эпизод этот был достаточно красноречив. Он не только обнажал душу преступника, эту едва ли не самую загадочную из тайн, но и заключал в себе одну важную следственную изюминку: падая, Мамчак ранил себя в ногу. В какую? Если — в левую и если правая невредима, значит, он не проливал крови в бою с оккупантами, а продырявил себя здесь, в «своем курене». И значит…

Казарян снова пришпорил. Распорядившись подвергнуть Мамчака медицинскому освидетельствованию, он пригласил Оксану Поликарпову на новый допрос.

…Под вечер Елизарьев с поручением председателя трибунала фронта выехал в штаб Н-ской дивизии.

Огибая лиман, водитель неожиданно остановил машину и, кивнув на упругий парок, толчками поднимавшийся над радиатором, стал снимать перчатки.

— Маленькое ЧП, товарищ майор. Придется сходить за водой.

Пока он, бренча ведром, спускался под кручу, вдали, за меловыми столбиками, показалась и мгновенно приблизилась легковая машина. «Похоже, Казарян. Видимо, с аэродрома», — подумал Елизарьев, заметив в ветровом стекле цыганскую бороду шофера прокуратуры.

По своему обыкновению Казарян сидел сзади водителя. Выбравшись из машины, он быстро пошел навстречу Елизарьеву, сияя из-под усов белейшими зубами: не то он улыбался, не то морщился, будто раскусил что-то очень кислое.

— Не грянет? — кивнул он обнаженной головой в завечеревшее небо и протянул руку. — Приношу извинения, Николай!

— По приказанию Кормщикова?

— Представь, нет… — вспыхнул Казарян. — Не так сказал? Ну, брось, дружище, прости. Я и сам вижу, что не так…

И, заметив бревно, лежавшее на березовом кругляше, предложил:

— Может, присядем?

Елизарьев хмуро опустился, для чего-то поправил ремень, смахнул с сапога соломинку. Прокурор сел рядом. Оживление, владевшее Казаряном, исчезло. Он посуровел и заговорил медленно, с видимым усилием.

— Слова, которыми я обидел тебя, Николай, — чужие слова. Дикие…

— Хорошо, хорошо… — Не поворачивая головы, Елизарьев примиряюще положил ладонь на колено Казаряна, — Кончим, Вартан… Расскажи о новостях… Что показал о Мамчаке Алексеев?

— Ничего путного. Не каждый свидетель свидетельствует. Любое дерево имеет кору, но не всякое дает корицу…

— …так говорят на Кавказе, — перехватил Елизарьев и рассмеялся.

— И еще говорят… — Строгость не сходила с лица Казаряна: — Зрячее сердце простит, говорят…

Примирение, как и ссора, — это борьба, испытание. Оно идет через раздумье и паузы.

Казарян и Елизарьев не сразу поняли друг друга, но к возвращению шофера они уже негромко беседовали о деле Мамчака.

Следствие сделало решительное открытие: Мамчак — лжекавалер ордена Славы. В отряде Гая он служил только девять дней. Пороха не нюхал. К награде был представлен по «ложной реляции», сочиненной пьяным писарем (кутил с Мамчаком). Награжденных в то время было много, и проделка удалась. Все это Мамчак подтвердил на последнем допросе.

— Значит, процесс — завтра? — поднялся Елизарьев, заметив, что водитель машет ему из машины.

— Вряд ли… — поднялся в свою очередь Казарян.

Он явно наслаждался видимым замешательством собеседника.

Переждав, пояснил:

— В соседней с нами армии пойман Зонненберг!

— Это что за птица?

— Разве не помнишь?

— Зонненберг? Начальник и наставитель Мамчака? Но ведь, по данным дела, он пустил пузыри в Донце во время переправы.

— Павлиний хвост! Отстав от своих, переоделся и драпанул.

— Ну что ж, поздравляю… Едешь допрашивать его в качестве свидетеля?

— Он уже допрошен в качестве обвиняемого. Зонненберг и Мамчак будут стоять вместе…