С Николаем Александровичем Елизарьевым я познакомился в Москве в 1938 году. Это было на заседании судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РСФСР. Он докладывал какое-то дело. Свобода, с которой он говорил, мягкий тембр звучного голоса, скупость и точность в изложении подробностей дела — все это весьма располагало к нему. Мне сказали, что Елизарьев — сибиряк, член Новосибирского областного суда… Встреча с земляком всегда приятна, а с земляком, который понравился тебе с первого взгляда, — тем более. Так началась наша дружба…

В Сибирь я возвращался в октябре. За окнами вагона бежала окрашенная серым цветом невеселая осенняя панорама.

Все было блеклым, тусклым: и бескрайняя Бараба в сухих никлых травах, и мелколесье, и торчавшие кое-где решетки заградительных щитов. Лил дождь, было холодно. Выходить из вагона не хотелось, и я то и дело обращался к томику Мельникова-Печерского, оставленному мне Николаем Александровичем. На полях книги пестрели многочисленные пометки, сделанные зеленым карандашом. Они касались литературной манеры автора, духовного мира героев, общественно-политической физиономии старообрядчества. Помнится, в одном месте была подчеркнута часть страницы о царском суде: «А суд людям не на радость дан… Будь чист, как стекло, будь светел, как солнце, а ступил в суд ногой, полезай в мошну рукой: судейский карман, что утиный зоб — и корму не разбирает, и сытости не знает».

Владелец зеленого карандаша умел читать книги. Но кто их делал, эти заметки? Я мало еще знал своего нового друга, томик Мельникова-Печерского был потрепан — его читали многие, однако автором пометок я почему-то счел Елизарьева. И, как выяснилось позже, не ошибся.

Через десять лет после нашей первой встречи, в ноябре 1948 года, я слушал доклад Николая Александровича «Моя работа в суде». В стране шла кампания по выборам народных судов. Упоминания Елизарьева о себе были чрезвычайно скромны, но это лишь усиливало их значительность. Передо мной как-то особенно выпукло возник образ советского судьи — простого советского человека.

Тогда я и решил написать о нем эти заметки[1].

Пока я работал над ними, жизнь Елизарьева подошла к значительной вехе: в феврале 1951 года исполнилось тридцать лет его работы в суде.

Каковы же были начальные страницы этого пути?

В 1921 году шестнадцатилетний Елизарьев, перекинув через плечо толстую кожаную сумку, впервые шагал в новой для себя роли судебного курьера. Это была его первая должность в суде.