Елизарьев сидел за столом и чинил карандаш над листом писчей бумаги. Когда я вошел, он молча кивнул мне и показал глазами на лежавшее перед ним судебное дело.

— Поступило с кассационной жалобой. Много неясного и даже загадочного. Крепкий орешек.

Между страницами объемистого сшива торчала зеленая спичка. Елизарьев раскрыл дело на этом месте и стал читать вслух:

— Лист дела 26… «Он совершил благородный поступок. В пургу, когда дороги были занесены снегом и в районе Алтайских гор проезда не было, машины с зерном застряли, не сумев пробиться, и люди остались без горючего и продуктов. Это угрожало зимовкой в невероятных условиях. Только один Чанов решился доставить на перевал горючее и продукты…» И дальше… «Объездным путем поспешил он на выручку оставшимся в горах машинам, сделав пробег до 700 километров…»

Елизарьев замолк и жирной красной линией подчеркнул цифру «700»; затем подумал, прицеливаясь карандашом, и подчеркнул еще два слова: «только один».

— А теперь догадайтесь, что это и о ком. Газетное сообщение о героическом рейсе? Представление к награде? Слушайте последние слова: «Доставив горючее и продукты, он на обратном пути вел колонну машин, пробивая им дорогу. Зерно было своевременно и без потерь сдано на ссыпной пункт».

Я медлил с догадками, удивляясь в душе необычной сердечности и теплоте этого официального документа.

— Это — служебный отзыв, — пояснил Елизарьев. — И знаете на кого? На преступника! Вот я и спрашиваю: может ли такое случиться? Может ли случиться, чтобы сначала человек, не щадя жизни, спасал народный хлеб, а позже подло и тайно похитил бы из него мешок-два и пропил? Я не верю в это. Кстати, судьи не были единодушны в своем решении о его виновности.

— Есть особое мнение?

— Да. Вот оно. Особое мнение народного заседателя Медведева.

Два разных мнения. Они скрестились в главнейшем пункте судебного решения — виновен или не виновен? Двое сказали: да, третий — нет. И третий написал особое мнение, горячий, содержательный протест, протест ума и совести.

На первый взгляд кажется странным, чтобы один из трех судей видел не то, что видели другие, и не так, как видели другие. Ведь и он, и они читали одно и то же дело, и он, и они слушали одних и тех же свидетелей, изучали и оценивали один и те же улики.

Истина идет через критику, через критическое отношение к чужим и собственным представлениям. Известно, что и добросовестный свидетель может заблуждаться в том, что он видел. И наблюдения очевидцев порой далеки от достоверности. Ученые написали об этом множество книг. Помню, в университете был однажды произведен такой опыт. Убеленный сединами профессор читает в просторной университетской аудитории лекцию. В дверях показывается пьяненький студент, франтовато одетый, с тростью. В воздухе виснет брань. Профессор делает робкую попытку унять дебошира, но тот бросается на него и тростью гонит старика с кафедры.

Возмущенная аудитория спешит к профессору на помощь, но тот неожиданно, улыбаясь, говорит, что все это — «спектакль» и что студентам предстоит дать о том, что они видели, достоверные показания. Пишут. Двести человек пишут о том, что они видели. А на другой день при разборе этих свидетельских показаний своды университетской аудитории оглашает гомерический хохот — так фантастичны заблуждения некоторых очевидцев. Находятся такие, у которых профессор чуть ли не пал под ударами трости, другие утверждают, что он лишь мило улыбался и был бледен, третьи не заметили, что студент был пьян и даже не видели в его руках трости…

Пол, профессиональные навыки, особенности психологического склада: впечатляемость, сила воображения, память, физические недостатки — все это (как и многое другое) отражается на достоверности свидетельских показаний. В ворохе пестрых и частью противоречивых свидетельств и объяснений судьи призваны найти то, во что можно и надо верить. И они не могут при этом некритически, по наитию, отводить несостоятельные показания и версии. Они обязаны прежде объяснить себе, почему именно такие показания и версии могли возникнуть.

А обвиняемый? На судебных допросах он нередко норовит припомнить не то, что он совершил, сделал, а то, что он уже говорил следователю. Это инерция, колея, повторение однажды сказанного. И даже желая открыться, обвиняемый иногда заблуждается в представлениях о себе и своем преступлении.

А разве и другие улики и доказательства не нуждаются в критике?

Уменье оценить доказательства, уменье учесть и взвесить все плюсы и минусы — вот едва ли не главное в деятельности судьи.

«Может ли случиться такое?» — повторял и я вслед за Елизарьевым, принимаясь за чтение «загадочного» дела. Разногласия судей в основном пункте решения — в вопросе о виновности — чрезвычайно редки. Разногласия, если они и возникают, то касаются обычно размера или вида наказания. Поэтому легко объяснить мои повышенный интерес к этому делу. Он подогревался еще и тем, что разногласие судей не было полным: помимо Чанова, по делу обвинялся еще один человек — Мишин, и вот в отношении виновности Мишина судьи были единодушны…

— Я не уверен в честности Чанова, — заметил я на другой день, возвращая дело Елизарьеву.

— Интересно, почему?

— Мне кажется, он хитрит… Возьмите его кассационную жалобу. Как он объясняет недостачу пшеницы? Дескать, перед отправкой в рейс машина была грязной, взвешивали ее в совхозе вместо с грязью, а позже, на пункте «Заготзерно», когда грязь высохла и оббилась, она, естественно, стала легче… Так он говорит и жалобе. А на суде? А на суде он не говорит об этом ни слова. Обычный маневр — приберечь козырь для кассационной инстанции. Поди вот теперь проверь, прав он или не прав…

— Прием это, действительно, обычный… Но вы уверены, что он не говорил об этом на суде?

— В протоколе заседания этого нет.

— Да, да. В протоколе этого нет, но где-то я это встречал. Ах, вот, замечания адвоката о неполноте записи в протоколе. Видите? А вот и резолюция председательствующего «с замечаниями согласен». Значит, говорил!

Кассационное заседание. Председательствует Васильев, Елизарьев и я — члены суда. Заключение прокурора заслушано, и мы — в совещательной комнате.

Традиционный кабинетный стол, точнее два, они поставлены буквой «Т». За тем, что побольше, — Елизарьев, он докладчик по делу. Перед ним синяя папка, брошенные веером бланки определений. Председатель ходит по комнате, я сижу и слушаю, стараясь не потерять нити разговора.

Председатель спрашивает:

— Значит, решаем: Мишин виновен?

— Виновен, — отзывается Елизарьев, перебирая листки с конспективными записями.

— Давайте воспроизведем доказательства.

— Их несколько… Напоминаю, что Мишин — бывший плотник зерносовхоза «Алтай», уволенный месяц назад… — Елизарьев шелестит страницами дела. — Вот протокол… Читаю. «Утром 10 сентября в третьем подъезде каменного барака, где живет Мишин, в старой кадке, покрытой мешком, испачканным известью, обнаружено 127 килограммов пшеницы. Пшеница оказалась принадлежащей совхозу». Это раз. Мишин признался в покупке краденого зерна. Два.

— Хорошо. А вы учитываете противоречия?

— О противоречиях я скажу дальше…

— Так… Теперь приведите доказательства против Чанова.

— Чанов — шофер. Он возил хлеб с усадьбы совхоза в село Усть-Ануй. Уличает его Мишин. Говорит: «Чанов украл, я купил». Слова Мишина решительно подтверждает его супруга. Лист дела 104. Есть еще одна, кстати очень сильная, улика: желтенькая накладная… Сию минуту. Вот она. У Чанова не хватило восьмидесяти девяти килограммов пшеницы.

Председатель останавливается.

— И вывод?

— Чанов невиновен.

Я приподнимаюсь с кресла.

Председатель косится в мою сторону.

— Не преждевременно ли такое заключение? — спрашивает он. — Читая дело, я видел лишь повод к сомнению в его виновности.

Руки Елизарьева спокойно лежат на синей папке.

— Первое и чуть ли не главное, — говорит он, — это шаткость показании Мишина. — Елизарьев протягивает председателю листок бумаги. — Вот даты его допросов…

Председатель читает.

— Первый допрос десятого сентября?

— Да, Мишин утверждает, что пшеницу нашла его жена. Выглянула в окно — куры клюют хлеб, рассыпанный на дороге. Взяла веник, и вот — полная кадка. 127 килограммов.

— Дальше.

— Тринадцатого сентября он перечеркивает свои первые показания. Появляются новые… Пшеница — подарок. Дарители — два пьяных шофера.

— Восемнадцатого сентября?

— Уличает Чанова.

— Двадцать восьмого?

— Снимает это обвинение и говорит, что украл сам.

— На следующем допросе?

— Снова оговаривает Чанова. Затем оправдывает его, говорит, что зерно купил у неизвестного. Затем новое заявление: «Чанов украл, я купил».

— Что же вы считаете правдой?

— Показания от двадцать восьмого сентября.

— Украл сам?

— Да, украл сам.

Председатель улыбается.

— Допустим, Мишин украл сам. Один. Ему грозит первая статья Указа с максимальным наказанием в десять лет заключения. Но он выдумывает соучастника, и это вредит ему. Теперь их двое. Возникает понятие группы, суд должен применить статью вторую Указа, а это — заключение до двадцати пяти лет. Где же хотя бы крупица логики? Разве Мишин не знает, что двадцать пять лет больше десяти. Может быть, изобличения им Чанова — честные изобличения? Ведь правда всегда прямолинейна.

— А желтая накладная? — добавляю я. — Как мы объясним недостачу?

— Как объяснить недостачу — отвечает Елизарьев. — Пока никак. Это белое пятно. Объяснения Чанова почти не проверены. А они резонны. Приемы взвешивания хлеба в совхозе «Алтай» и в Усть-Ануе, на пункте «Заготзерно», были различны.

— А показания жены Мишина? Ведь она считает Чанова вором?

— Куда иголка, туда и нитка. Мишина пять раз меняла свои показания, усердно подлаживаясь под болтовню своего мужа…

Опять вопросы и опять ответы. В голосе Елизарьева — твердая уверенность. Он знал, о чем могут спросить, знал, что является главным, и это главное, определяющее он представлял в подробностях, зримо. Один из великих скульпторов сказал, что искусство ваятеля — это умение убрать все лишнее, чтобы из глыбы мрамора получилась, например, Венера Милосская. В поисках истины судья подобен ваятелю, он убирает лишнее. И пока идет это совещание, я чувствую, как исчезает лишнее, наносное, загадочное, как проясняется истина.

Мишин пытается отвести удар закона. Будучи сам вором, он назвал вором Чанова. Он хитрил, намереваясь вместо себя спровадить в тюрьму другого. Для себя он оставлял лишь роль неудачливого покупателя. Он хотел, чтобы удар закона пришелся по невиновному, а он бы ответил лишь за неосмотрительную покупку. И не случайно на последнем допросе Мишин вдруг «вспомнил», что «гражданин Чанов держался так скрытно, что не сказал, где взял продаваемую пшеницу…» Новая ложь!

Пока я размышляю таким образом, Елизарьев раскрывает дело и не спеша вслух читает характеристику Чанова. Заключительные фразы этого документа звучат торжественно:

«…он совершил благородный поступок. В пургу, когда горные дороги были занесены снегом… только один Чанов решился доставить на перевал горючее и продукты…»

В синей папке это всего лишь страничка, помеченная цифрой 26. Но как она значительна!

— К сожалению, и эта характеристика — белое пятно. Не так ли? — замечает председатель, обращаясь к Елизарьеву.

— Да. Следствие не проверило этой характеристики. Видимо, считалось, что она не имеет прямого отношения к преступлению…

Хмурясь, председатель усаживается в кресло.

— К преступлению — да, но к преступнику, к возможному преступнику? Тут одно из двух: или Чанов крал пшеницу, и прав Мишин, или Чанов спасал пшеницу, спасал людей, и прав Синенко, который дал ему такую характеристику… Значит, вы предлагаете…

— Доследовать, и, если подтвердятся сомнения, дело в отношении Чанова прекратить.

— А вы? — председатель поворачивается ко мне.

Я напоминаю, что в материалах дела есть данные об алиби. В тот самый час, когда вор торговал пшеницей, Чанов был в другой деревне. Он утверждает, что вместе со своим приятелем Анохиным ходил в это время в сельский клуб на кинокартину «Весна».

— Проверим и алиби, — заключает председатель. — Значит, решили?

Елизарьев принимается писать определение.

— Не знаю, как вам, — говорит председатель, — но мне понравилось особое мнение Медведева. И он, и мы бьем в одну точку. Мотивировать я советую примерно так же, как он. Согласны?

— Под нашим определением как бы будет стоять четвертая подпись.

— Первая, товарищ председатель, — замечает Елизарьев. — Ведь он первым высказал то, что мы сейчас решили.

На судебном процессе, состоявшемся вскоре по этому делу, выяснилась невиновность шофера. Судьи оправдали Чанова и наказали Мишина.