Отбушевала воина. Я встретил Елизарьева в солнечный день в Новосибирске. Он шел мне навстречу уже в гражданском костюме, похудевший, белозубый и, казалось, помолодевший.

Мы горячо обнялись и потом долго бродили по городу, жадно расспрашивая друг друга о пережитом за эти годы. Но наговориться так и не успели, условившись на другой день вместе поехать на рыбалку.

Вечереет. Я лежу у костра лицом к реке. Тепло. Где то внизу, под обрывом, шумно плюхнется в воде сорвавшийся с берега ком глины, в ведре у костра плещется рыба, гулко звучат голоса.

Нас четверо: кроме меня и Елизарьева, двое наших общих друзей. Сырая черемуха шипит на огне и, пылкая, осыпает нас пеплом, дым стелется к реке. Дразняще пахнет закипающая уха.

Я отлучаюсь за дровами в прибрежную рощицу, и когда возвращаюсь, Елизарьев что-то рассказывает. Обернувшись ко мне, он поясняет:

— Вспоминаю одно трудное дело… Так вот, в девятнадцатом году, в Барнауле белые расстреляли большевика-подпольщика Петрова. Дня через два его жена получила предостерегающую записку от товарищей: «За вами придут». Ей угрожала судьба мужа. Из записки явствовало, что каратели явятся через час-полтора.

Надо сказать, что за окном мела злая декабрьская метель, и поэтому бегство с двумя детьми для слабой женщины, оставшейся к тому же без средств, означало ту же смерть.

Тогда, торопливо одевшись и закутав восьмилетнего сына в башлык и ватник, женщина взяла на руки крошку-девочку и постучалась к соседу по квартире. Это был официант железнодорожного ресторана, человек хороший, сочувственно относившийся к революции. «Я вас прошу, приютите мою Таню, — попросила она. — Ненадолго, очень ненадолго… Каких-нибудь два-три дня, и я вернусь…» Официант посмотрел на укутанного в башлык хлопца. «А этот?» — «Этот со мной». И сосед молча взял девочку.

Такова предыстория.

Иван Петрович Ластиков — так звали официанта — вскоре же перебрался в Новониколаевск. Мать Тани, скитавшаяся по таежному Алтаю, вернулась в Барнаул спустя год. След девочки потерялся. Начались длительные настойчивые поиски: справки, запросы, тревожные, умоляющие письма, объявления в газетах. Лишь через десять лет, живя к этому времени в Москве, Петрова получила официальное уведомление о том, что Ластиков живет в Новосибирске.

Она сейчас же собралась, приехала в Новосибирск и объяснилась с Ластиковым. Подробностей этого объяснения я не знаю, но уже на другой день она обратилась в суд, с иском об отобрании ребенка. В этом суде я был народным судьей.

Вы уже решили, видимо, вернуть Таню матери? Признаюсь, так думал и я, пока не открыл судебного заседания.

Впрочем, не буду забегать вперед…

Как и положено по закону, первой говорила истица. Это была черноволосая красивая женщина, бледная и как-то по-особенному сосредоточенная. В ее глазах, почти немигающих, полных горячего блеска, угадывались воля, мысль. Вся ее речь была словно раздумьем над своим несчастьем.

Она говорила: «Я приехала не затем, чтобы взять Таню. Я боялась того, что сейчас случилось, — боялась, что сама Таня не признает меня матерью. Я слишком, слишком поздно приехала, и в этом и моя вина. Долгие годы она звала отцом другого человека, десять лет ей был отцом не ее отец. И поэтому естественно спросить: надо ли возвращать Таню сейчас к тому далекому времени, когда я оставила ее Ивану Петровичу? Правильно ли лишать ее отца? Пусть будет так, как есть, — таким было мое первое решение. Но я постоянно томилась одной мыслью: легко ли живется ей, как ее воспитывают, какую судьбу ей готовят? И вот я в доме, где живет Ластиков, в громадном общем дворе, что соединяет две улицы. Разыскиваю дочь, хожу по закоулкам двора, а сама страшусь этой встречи. И вдруг увидела ее… С бледного детского лица на меня хмуро и равнодушно смотрели глаза моего покойного мужа. Передо мной стояла робкая голенастая девочка, с недостаточно осмысленным лицом, совсем не такая, какой я ее представляла. Можно и не говорить, что я тогда перечувствовала, но стоит сказать, почему я переменила принятое решение. Я узнала, что в квартире у Ластикова неспокойно, бывают выпивки, что там в присутствии Тани разыгрываются всякие сцены, что с девочкой при этом не считаются, ее не берегут… И я пришла в суд. Я мать, но прошу вас не этим именем. Мать всегда пристрастна в своей любви к детям. Решите сами. Может быть, я не права в своей просьбе. Я боюсь ошибки, боюсь повредить Тане».

При этих словах в притихшем зале мелькнул платок, а заседательница, сидевшая от меня справа, шумно подвинулась со стулом.

Я взглянул на Ластикова. Длинный, угловатый, в шикарной праздничной тройке, с шелковой черной бабочкой под подбородком, нескладный и растерянный, он, казалось, сразу лишился свойственной людям его профессии развязности, умения по-разному вести себя перед разными людьми. А его нарочитая внешняя франтоватость не только не скрывала, а скорее подчеркивала его растерянность, душевное смятение.

На вопрос, согласен ли он отдать дочь. Ластиков ответил немногословным отказом. На последующие вопросы он отвечал кратко и выразительно, с той естественной лаконичностью, которую так любят судьи. Он объяснил, что, беря девочку, сознавал опасность этого шага: белые не простили бы ему спасения дочери расстрелянного коммуниста. Несколько месяцев он жил под страхом расправы и, лишь переехав в Новониколаевск, успокоился. Говорил, что пытался искать Петрову, писал в десятки мест, писал и уже боялся потерять Таню, сроднился с ней, «прирос сердцем», «Она теперь — моя жизнь и без нее — петля».

На вопрос, пьет ли он, Ластиков после минутного колебания заговорил взволнованно и горько: «Пью… Да и кто из нашего брата не пьет… Но разве из-за этого можно лишать меня последней радости? Разве не отец я Танюше? Кто ее в школу отдал, к наукам приобщил? Ластиков, Иван Петрович. Книг, нарядов накупил? Ластиков. Пылинке не даст сесть на нее? Он же!..»

Ластикова успокоили, допросили свидетелей и таким образом по форме разбирательство приблизилось к концу. Но это было только по форме.

Пока говорила мать, я был на ее стороне. После же речи Ластикова я почувствовал колебания. Не избавили меня от них и свидетели. Посовещавшись, мы решили пригласить Таню и, как это принято, спросить у нее, с кем бы она желала остаться.

Таня вошла несмело, сначала остановилась далеко у порога, затем подошла ближе и уставилась мне в лицо. Я поразился ее сходству с Ластиковым. Те же глаза — большие, полные мольбы, та же угловатость. Но уже через минуту я понял, что все это — только плоды определенного воспитания, определенной среды.

Осторожно, в мягких выражениях, чтобы не вспугнуть детскую доверчивость, я рассказал Тане, что мы тут делаем и с какой целью пригласили ее. Потом я спросил, с кем она хочет жить. Я еще не успел кончить вопроса, как в напряженной тишине прозвучал горячий вскрик и уже в следующую секунду Таня висела на шее Ластикова.

Теперь уже плакали многие. Плакали и обе заседательницы. На мокром добродушном лице Ластикова сияла улыбка. Матери я не видел, вернее избегал смотреть на нее, но я хорошо представлял, какой она была в ту минуту.

Суд, посовещавшись, объявил перерыв до понедельника.

После этого начались мучительные размышления.

Что говорило в пользу Ластикова? Добропорядочность и благородство, даже мужество — в самом решении укрыть дочь большевика-подпольщика. Затем воспитание ее на протяжении десяти лет, фактическое отцовство, проявленное им и сознаваемое Таней. Она видела в этом человеке отца, любила его, как отца, хотела, чтобы он всегда был ее отцом. И он, найдя в тоненькой хрупкой девочке цель своей жизни, хотел того же. Я легко представлял, как в предрассветный час он шагает домой из ресторана, ощупывая время от времени в кармане сыр, апельсины или другие лакомства, предназначенные Тане, как светлеет его лицо от предвкушения радости, которую вызовут у девочки эти гостинцы.

А вот как я думал о матери. Прежде всего, это — мать, выстрадавшая рождение дочери и ничем не нарушившая своего материнского долга. Их разлучила не прихоть, не злая воля матери, а необходимость. Оставляя дочь у соседа, она не освобождалась от нее, а спасала. И, спасая ее, спасая себя, она делала это, служа общему делу. Я спрашивал себя: разве она повинна в том, что нашла дочь лишь спустя много лет? Нет, к делу была приложена пачка ответов на многочисленные ее запросы и письма в разные города.

Я склонялся решить тяжбу в пользу матери, но путь к такому решению преграждала сама Таня, ее желание остаться у Ластикова. Меня останавливали на этом пути и последние слова матери: «Решайте сами — я боюсь повредить Тане».

Однако мы решили в ее пользу, и, как ни странно, к такому решению нас привели эти самые ее слова. В итоге долгой и горячей дискуссии в совещательной комнате мы пришли к мысли, что нездоровая атмосфера, окружавшая Таню у Ластикова, а также новое теперь для нее сознание, что у нее есть мать, плохо повлияют на развитие девочки, а могут и вовсе попортить ее. Тяжбу о ребенке мы решили против настоящей Тани — за Таню будущую. И, мне думается, не ошиблись.

Недели через две мать и дочь были у меня. Таня робко улыбалась и пряталась за сипну матери. Мать и дочь рассказали, что Ластиков сначала запил, бранил суд, но потом смирился, махнул рукой и отдал Таню матери. «И впрямь, какой из меня родитель… — прощаясь, сказал он. — Расти, Танюшенька, большая и хорошая! Может, когда в гости приедешь. А я для тебя и пить брошу».

Все это было давно. Изменились люди, изменились отношения. Но упростилась ли подобная тяжба в наши дни? Недавно мне рассказали, как двухлетний мальчуган, сирота войны, был взят на воспитание старым профессором. Теперь мальчонке семь лет, и вот его отыскал действительный отец, партизан-ковпаковец. Идет спор. Тут надо подсчитывать все «за» и «против»…