Лес для каждой лесовички – колыбель и родной дом, верный советник и друг. Нет места безопаснее, нет дорог надёжней. Для лесовички в лесу невозможно ни заплутать, ни сгинуть, ни разбить нос, ни предаться унынию, поэтому по лесу скачется им весело и отважно. Но каждая с малых лет знает: там, где кончается солнечный свет, где начинается Великая тень и Серые деревья, там, где лес начинает шуметь тревожнее, скалится и машет косматыми ветками, – там лесовичке несдобровать. Она посереет и сожмётся до размера крохотной шишки, или превратится в камень, или навсегда разучится улыбаться.

То была самая загадочная лесная загадка: как же так получалось, что за какой-то невидимой чертой лес переставал быть добрым товарищем и становился страшнее заклятого врага, хуже волка, злее человека? Кто-то из старых лесовичек рассказывал про проклятье, которое на лес наложили древние ведьмы. Кто-то говорил, что всё это – из-за ци-ви-ли-за-ции. А кто-то был уверен, что виноваты кусучие кислотные дожди. Но наверняка никто ничего не знал. Просто избегали ту часть леса все лесовички до единой. Даже такие смелые, как Тоша. Не подумайте, что она чего-то боялась. Просто было же и у неё представление о благоразумии.

Но теперь выбора у Тоши не оставалось, ведь Дальнее болото было не где-нибудь, а среди Серых Деревьев, в том самом зловещем лесу. И если уж её папа смог дойти до болота и не сгинуть – а сгинуть он не мог, он же папа, – то и у Тоши непременно должно было получиться. Конечно, заходить в Тень было жутковато: вдруг Тоша и сама навсегда станет тёмной и начнёт хмуриться? Но чем страшнее Тоше было, тем выше она задирала нос, тем веселее посвистывала, тем задорнее скакала.

Но к человеку Тоша оказалась не готова. Он был последним существом, которого ожидаешь встретить в Тени, ведь там и без того хватает неприятностей. Но Тоша не была бы Тошей, если бы упустила случай так славно поохотиться. Она так долго этого ждала! Никогда раньше она не сталкивалась с человеком нос к носу. «Так-так, Тоша, – сказала она сама себе, – будь начеку, Тоша и вспомни всё, чему тебя учили. Ну-ка, где же он прячется?»

Тоша внимательно рассмотрела след. Следы у человека были не как у нормального зверя: у него не было ни пальцев, ни когтей, зато по всей ступне змеились непонятные загогулины. Образованные лесовички знали: это значит, человек пришёл не босой, а в обуви.

В школе лесовичек учили: если след отпечатался гармошкой – стало быть, человек попался трудный и к походу в лес подготовился, надел резиновые сапоги. Такого погубить не так просто, нужна сноровка: этому человеку не страшно наступить на колючку или потревожить змею, да и в болоте он утонет не сразу.

Если в следе можно разглядеть кружки́ или ромбы – значит, человек попроще, но всё-таки ещё не самый глупый. Он нацепил кроссовки и думает, что ему теперь болото по колено. А это вовсе и не правда. От шишек и острых камней кроссовки, может, и защитят, а вот трясина на твою обувь смотреть не будет: проберётся в кроссовок и утянет тебя вниз.

А вот если след с загогулинами – пляши, лесовичка, попался тебе самый большой человеческий простофиля. Загогулины означают, что человек твой почти что босоногий, ведь обулся он в шлёпанцы, выставил напоказ голые пятки, – коли́ его ветками, вгрызайся в него зубами, гони его, гони из твоего леса. А лучше – пусть захлебнётся в трясине.

Тоша обнюхала след, потыкала его пальцем. Загогулина цеплялась за загогулину, они поднимались вверх, будто виноградные грозди. Только пахло не виноградом, а резиной и грязными человечьими ногами. Тоша скривилась, но тут же воспряла духом: по такому запаху она его быстро найдёт, никуда ему не скрыться. Найдёт – и уничтожит. А потом приведёт Громыху, покажет ей белые пятки, торчащие из болота, – и Громыхе останется только дивиться. Как же это так Тоше удалось, ведь она ещё такая юная (а уже такая способная! Даром что не дослушала до конца ни одного Громыхиного урока). И тогда Тоше не придётся больше ходить в школу, ведь главный лесовичкин экзамен – погубить человека. А если Тоша погубит его прямо сейчас, то чему же ей ещё останется учиться? Никто больше не сможет поспорить с тем, что в школе нет никакого смысла. Даже мама. Это сколько же у Тоши освободится времени! Она наконец-то сможет изучить все надписи на приграничных камнях, доесть всё варенье из маминых запасов и даже дособирать конструктор из желудёвых шапочек.

Тоша осмотрелась. Если увидела один след – значит, недалеко и до другого (не больше двадцати лесовичкиных шагов). След и правда был рядом: выглядывал из-за пня. Тоша зачерпнула ладошкой немного грязи, потёрла щёки. «Маскировка», – сказала она себе. Против человека выстоит тот, кто не пренебрегает мелочами. Щёки у лесовичек и без того были приятного оттенка весеннего мха, однако от улыбок они начинали светиться – и запросто могли выдать неопытную лесовичку.

След за следом, от пня к деревцу, от деревца к кустарничку, от кустарничка к высохшей шишке. Тоша двигалась мелкими перебежками, втягивала носом воздух, прислушивалась: не шуршат ли шлёпанцы по сосновым иголкам? Не издаёт ли она сама неосторожных звуков? Но всё вокруг было спокойно: лес умиротворяюще гудел.

Человечьи следы были огромными – значит, и человек ожидается немаленький, уж точно больше тетерева и даже лисицы. Может быть, как целый медведь.

Тоша шёпотом проговаривала план. Бросить шишку ему под пятки, чтобы зашатался. Запустить камушком, чтобы не устоял. Зашипеть, подманить змею, чтобы проползла у человека по ногам, чтобы тот задёргался и испугался, побежал куда глаза глядят, – а тут уже Тоша его прямиком к болоту и выведет. Был человек – и нет человека. И поделом.

Кляква однажды спросила Громыху:

– Почему мы не любим людей?

Кляква была необразованная и дремучая, поэтому и задавала глупые вопросы. Громыха опешила даже и не сразу нашлась с ответом. Да и все, кто был тогда на полянке, замолчали и уставились на Клякву с осуждением. Как можно было этого не понимать?

Людей надо было губить, и рассуждать тут было не о чем. Если ты не уничтожишь человека – не сомневайся, уж он тебя не пощадит. Придёт в твой лес, разожжёт костры, спалит траву, передавит сотни муравьёв и несчастных жужелиц, и хорошо, если не заметит тебя. А если заметит, то непременно схватит своими огромными мерзкими ручищами и начнёт то сжимать, то подкидывать вверх и приговаривать: «Ой, какая пушистая кочка. Ой, какой на ней мягкий мох!» А уж если – упаси солнце! – услышишь «Давай играть в футбол», то, считай, живой из этой передряги тебе не выбраться. Сколько так погибло неопытных лесовичек в былые времена! Только потом они научились уворачиваться и прятаться.

Нет, человек был злом, злом абсолютным. Не было в нём ничего хорошего: у него не росло ни хвоста, ни зелёной шёрстки. Руки у человека были длинные, до самых колен, с острыми когтями, а изо рта валил дым. Дыхание человека было зловонным, а голос скрежещущим: в детстве Тоша боялась его до смерти. Хорошо, что теперь она выросла, и пришла пора бояться человеку.

Тоша почуяла его сразу. Ни с чем было не перепутать этот запах: шумной дороги и ревущих машин, чего-то солёного и острого, скворчащего на сковородке, мяты – не нежной лесной, а противно-сладкой.

Человек сидел на поваленной сосне спиной к Тоше. Спина у него была длинная, ярко-рыжая – Тоше с непривычки резануло по глазам. А волосы лохматые, как сорочье гнездо или охапка сухого мха. И тоже рыжие-рыжие. Как будто он весь искупался в морковном отваре.

Тоша застыла. Она вдруг почувствовала, как похолодело под коленками, а сердце забухало в груди. Всё-таки волнительное это дело – охота на человека. Даже ладошки вспотели.

Человек издавал странные звуки. Тоша прислушалась, но так и не смогла разобрать, то ли он икал, то ли пришепётывал, то ли смеялся. «Пктп, – говорил он и дёргал головой, – прктх, чвырлчгх». В школе всех лесовичек учили человеческому наречию, но этот язык оказался Тоше незнаком. Он раздражал слух и звучал чуждо посреди леса – таким же нелепым чужаком был и весь человек.

Тоша на пробу бросилась шишкой. Шишка ударила по дереву, но человек как будто не заметил, не вздрогнул даже. И чего это он такой бесстрашный?

Тоша подошла ближе. Было очень неудобно, что человек сидел, а не стоял, – так его с ног не собьёшь. Но что поделать, приходилось работать с тем, что имеешь. Тоша выбрала шишку покрупнее, запустила снова, но человек опять не пошевелился. Тоша хрустнула веткой, постучала камушком, ухнула, как сова, рыкнула, как медведь, – человеку всё было нипочём. Он продолжал трясти головой и кряхтеть. Как же он её бесил!

Что ж, решила Тоша, когда подобралась уже к самой сосне, пора задействовать змею. Змеи в лесу водились в достаточном количестве, только вот днём они предпочитали выползать на солнышко и греться, а не прятаться в чащах. Впрочем, если хорошенько позвать, может, кто-нибудь и откликнется.

Тоша наклонилась к земле и зашипела: «Змейка-змейка, выходи, поскорей ко мне приди». Прислонилась ухом к мшистому пригорку, послушала: не ползёт ли? Повторила: «Выходи, змейка». Наконец вдалеке что-то неохотно зашелестело и вскоре стало громче. Получилось! По пригорку к Тоше ползла гадюка. Это был молодой ещё змеёныш, сероватый, с чёрным узором на спине.

– Чего надо? – спросил он не очень-то любезно.

– Там человек. – Тоша кивнула в сторону сосны.

– Ну и что с того?

– Как что! Напугать его надо.

– Тебе надо – ты и пугай.

Змеёныш показал Тоше язык и прикрыл глаза.

Тоша была вне себя от такой наглости. Слыханное ли это дело, чтобы один обитатель леса отказывал в помощи другому? Особенно когда речь идёт о человеке. Он ведь никому в лесу не друг, ни одной живой душе. Это всё потому, что змеёныш молодой и наглый. Была бы на его месте взрослая змея, она бы сразу увидела, что тут не до разговоров: надо бросаться на человека и гнать его к болотам.

– Ты, что ли, совсем глупый? – Тоша попыталась воззвать к голосу разума. – Не понимаешь, что ли, что человека нужно извести и уничтожить? Ты не можешь просто так проползти мимо. Ты должен мне помочь.

– И не подумаю. У меня своих забот по самый хвост.

Змеёныш приподнял хвост и издевательски пошевелил им у Тоши перед носом. Ух, как он её сейчас раздражал! Сильнее даже, чем человек.

– Последний раз тебе говорю! Бросайся на человека!

– Ага, разбежался.

– Ах ты наглая каракатица!

Тоша затопала ногами и зафырчала. Вот сейчас она отдавит ему хвост – будет знать, мерзкий змеёныш.

Змеёныш как будто прочёл её мысли. Он сердито зашипел и принял боевую стойку.

«Не на ту напал», – подумала Тоша. Пусть только он попробует её укусить. Пусть только попробует! Для лесовичек яд гадюк был не смертелен, только вот от него чесались уши и хотелось чихать. Приятного мало. «Если он меня укусит, – сказала Тоша сама себе, – я отгрызу ему голову. Всё равно от него никакой пользы».

Змеёныш кинулся к ней. Тоша оскалилась, готовая вцепиться ему в туловище – поближе к середине, там, где тёмный узор становился жирнее. И вдруг Тоша поняла, что оказалась высоко над землёй, а её бока что-то щекотно сдавливало. В змеёныша полетела тяжёлая ветка, и тот уполз, оскорблённо шикнув напоследок и поджав хвост. Тоша не удержалась и хихикнула.

– Тихо-тихо, – сказал громкий голос у неё над ухом. – Всё хорошо? Она тебя не укусила?

Голос был неприятный, похожий на… ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ?!

Тоша резко обернулась. Случилось непоправимое: её сцапал человек, а она даже и не заметила. Кошмар! Как она могла быть такой беспечной! Что с ней теперь будет? Что же ей делать? Думай, Тоша, думай поскорее!

Человеческое лицо – огромное, белое, всё в коричневых точках – неумолимо приближалось к ней. Он её сожрёт и не подавится. И никто даже не вспомнит, что была такая Тоша, и никто не будет по ней плакать, потому что они все дурацкие, как Кляква, и никогда её не понимали.

Ах она несчастная! Как же ей спастись?

– Ты кто у нас такой? – спросил человек, и из его рта резко пахну́ло мятой. – Ёжик?

Тоша растерянно хлопнула глазами раз, другой, а затем изо всех сил вцепилась зубами в человечью руку.