Данило смущенно улыбнулся. Когда он думал, что не верит в «этот весь мистический бред», он считал себя… ну, честно говоря, человеком уровнем немного выше тех, кто в эту самую «бред» верил. А теперь оказалось… оказалось, что это было бы примерно то же, если бы он сказал, что не верит, допустим, в электричество или в бесконечность Вселенной…

Но Вороной, который, очевидно, был довольно деликатным человеком при жизни, увидел, что Данило чувствует себя неудобно, и быстро перевел разговор на какую-то другую тему.

В тот вечер они обсудили еще две темы. Во-первых, Даниила интересовало, почему Вороной, никогда в жизни не создававший беллетристики – вообще в прозе он писал только публицистику – взялся за роман. Писатель охотно и довольно пространно ответил, сказав, что еще в возрасте лет сорока впервые задумался о создании чего-то более «монументального», как он выразился. Но… сначала казалось, что ему еще нечего сказать миру, что его мысли, чувства – абсолютно обычны, что он не может поделиться чем-нибудь таким, что бы этого действительно заслуживало… Потом его увлекла политика, было опять-таки не до того. Потом – эмиграция, потом – возвращение на Родину, которого, наверное, лучше бы и не было… хотя, с другой стороны, он получил большой опыт, который мог бы «перелиться во что-то грандиозное – в том числе и роман», но уже просто ничего не успел, потому что его арестовали, а потом и казнили.

Желание написать роман Даниил понимал, а вот это мнение «нечем было поделиться» - не очень. Вернее, ему не хотелось думать о том, что, возможно, и ему самому… пока нечего сказать миру. Он же пишет любопытно? Интересно, иначе Вороной не присоединился бы к созданию романа. Мнения недостаточно глубокие? Ну, может, столетие назад это было важно, но сейчас – сейчас на книжных полках полно произведений и гораздо хуже того, что они создают… Если это издали – почему не имеет права на жизнь идея, которая родилась в голове у Даниила?

Второй темой, заинтересовавшей Даниила, стала осведомленность Николая – в современных событиях, в современных тенденциях. В современной технике, наконец! Как на него – это было удивительно, что призрак человека, умершего почти 90 лет назад, умеющего работать с компьютером – и даже пользоваться Интернетом. Этот вопрос заставил призрачного писателя смеяться. По его мнению, в том, что он этому всему научился, не было ничего удивительного или удивительного: куча свободного времени, наблюдательность – и все. Это если бы он вдруг ожил – он, погибший в 1937 году, – вот тогда он точно не мог бы быстро сориентироваться в окружающей среде и разобраться в современных технологиях. Но ведь он был все время здесь! Все эти изменения происходили на его глазах, ему не пришлось изучать что-то срочно или просто быстро – вся информация усваивалась просто как-то сама собой. К тому же привидения не нуждались в отдыхе или сне – то есть времени на то, чтобы научиться, у Николая было больше, чем нужно.

- По сути, это же такая пишущая машинка, - со смехом сказал Вороной, - только… только умная. Знаете, куда труднее было научиться прикасаться к предметам так, чтобы действительно коснуться их, а не продвинуть руку везде этот предмет…

Впрочем, обсудив эту тему достаточно подробно, они время от времени возвращались к ней – Николай мимоходом, но с удовольствием сообщал Даниле то те, то другие подробности.

*

Такой плодотворной недели у Даниила уже давно не было. Да что там – «давно»: некогда! Работать вдвоем было прикольно и круто! Или, как выражался его призрачный соавтор – «странно и прекрасно!».

С Яной Даня почти не общался, часто оставляя ее сообщения непрочитанными. А звонить – она и сама не звонила, гордая. Ну, да и к лучшему: с Яной он позже найдет общий язык, а сейчас – сейчас надо было «ловить волну» (Николай сказал – «уловить дуновение вдохновения»), раз уж все так чудесно складывалось!

Уже стало ясно, что роман будет. То есть они доведут его до завершения! Может, работать, отшлифовывать придется и придется, но впервые он почувствовал, что результат точно будет!

А потом… Потом он с утра, как обычно, сел за комп – и, мягко говоря, ошарашился. Кстати, еще каких-то две недели назад именно это слово – «ошарашился» – даже не пришло бы ему в голову, он бы сформулировал совсем по-другому, например – использовал бы слово «прифигов»… Но влияние личности Вороного ощутил не только текст романа, но и сам Даниил. Раньше, увидев то, что ему пришлось увидеть, он не сдержал бы эмоций – и слов… разных, но сейчас только молча схватился за голову: пока он спал, Николай выполнил свою часть работы, написал даже больше, чем имел, но – что именно он написал!

Написанное… не лезло ни в какие ворота!

Это было совсем не по тому плану, что они обсудили, совсем! Характер главного героя претерпел серьезные изменения – нет, все было сделано искусно: все выглядело логично, все было выстроено на базе каких-то мелких деталей, каких-то «капельок» - в диалогах, в раздумьях героя… Логично-то логично, но – это был не его, Данила, герой – а какой-то совсем неизвестный данез!

Если «первые правки» не сильно повлияли даже на сюжет романа в целом – да, просто добавили несколько интересных поворотов и ярких моментов, не более – и уж тем более не повлияли никаким образом на его идею, то сейчас… Сейчас… последние страницы, созданные Николаем, просто перечеркивали все то, что было настолько тщательно продумано до того… все то, что.

Это… это просто было другое произведение, вот что!

- Что ты наворотил здесь? – крикнул Данило, даже не поняв, что впервые обратился к соавтору на «ты». – Что это ты тут понафигачил?

Словце было из «старого лексикона», за это время, когда они сотрудничали с Вороным, Даниил отучился не только говорить такие слова – они ему даже в голову не приходили, но вот… вот почему он не мог даже подобрать названия – оно вернуло того прошлого Даниила.

Ответа он не получил – видимо, призрак «пошел прогуляться и получить новый опыт».

Прежде всего Даниле хотелось взять и вытереть этот последний кусок. Или нет: еще больше хотелось психануть и бросить ноутом – желательно самого Вороного. В конце концов, они же обсуждали и договаривались! Они план разработали! А этот… этот…

Но ноут было жаль, к тому же никакого вреда призраку этот бросок бы не нанес…

За те два часа, которые прошли до момента, когда привидение снова появилось в его квартире, Данило просто закипел: вот так и прибил бы! Потом успел остыть – ну, Господи, мало ли что могло произойти? Николай сел работать, у него поперло «не туда» – бывает. Сколько раз такое случалось с самим Данилой? Но ведь Вороной сам неоднократно говорил, что следует придерживаться главной идеи… Еще и Дани объяснял – долго и скучно – что сюжет ничто, а главная идея – все! И сам все испортил!

Так что когда Николай возник прямо на диване в своей любимой позе – нога на ногу, одна рука в кармане штанов – Данило снова был готов прибить… хотя, конечно, в отношении призрака эта идея была просто бессмысленной.

- Что ты тут написал? Что это такое? Разве мы с тобой об этом говорили? Как это понимать?

Николай, прежде чем ответить, закурил свою прозрачную сигарету – она у него никогда не заканчивалась, в портсигаре всегда оставалось то же количество, – выпустил кольцо дыма.

- Послушайте, дорогой мой друг, – начал он.

Данило сжал кулаки. Сейчас начнет какую-то чушь нести! Вдруг он понял, что испытывает к своему соавтору огромное раздражение.

- Вы зря сердитесь, - продолжал призрачный писатель. – Если вы как следует задумаетесь, то поймете, что изменения, которые я сделал – они только к лучшему. Персонаж приобретает большую глубину! Тот вариант, который мы начали создавать – это, извини, сладенькое чтиво для молодых барышень, которые теряют сознание от увлечения «трагической историей главного героя» и млеют над каждой его слезинкой. Им подавай вместо живых диалогов – длинные патетические монологи, а любая ерунда или даже подлость, совершенная героем, является проявлением его «мятежной души», а преувеличенная грубость или низость – это не что иное, чем проявление чрезмерной силы характера, которая не вмещается в будничные рамки. В результате получается героизация банальной слабости и подъем порока в ранг добродетели. Вот такой сладкий дешевый ликер. Это вы такое хотите создать, мой друг?

Ничего подобного их общее произведение не содержало – по крайней мере, так считал сам Даниил. Их герой был обычным парнем: страдал, думал, совершал ошибки – и пытался их исправить почти сразу, как понимал, что натворил чушь.

Но Даня не стал всего этого говорить, потому что его соавтор и не нуждался в ответе на вопрос: он уже сам перешел на тот патетический тон, которым, по его мнению, должны были говорить только герои «дамских романов»:

- Нет, нет и еще раз нет! Настоящее искусство не похоже на глянцевую картинку. Оно требует, чтобы наш герой упал так низко, что сам себя не узнает и сам себе станет отвратительным! В нем должно зашевелиться самое худшее, самое темное, самое дикое! Он должен стать пугающим в своей правде. Читатель должен увидеть пропасть, так сказать, заглянуть ей в глаза, увидеть зверя – носителя того, чего мы, живя в обществе, боимся даже в себе признать. Только пройдя через это, герой по-настоящему переродится. Чтобы родился новый герой – нужно, чтобы его старое «я» погибло!

Он говорил что-то дальше – Данило уже не слушал. Это все походило на бред сумасшедшего: вроде бы все и правильно, но – не имеет никакого отношения к делу. Он начинал писать простую «современную прозу» о современном герое – с его стремлениями и совестями, которые должны были быть близки современному читателю. Какое там «падение на дно» - что, каждый сомневающийся в том, правильно ли он поступил – будущий серийный убийца? Люди делают глупости – иногда не понимая этого, а иногда и осознавая полностью, но все равно – делают. Что, все они – маньяки, которые должны заглянуть в бездну?!

Он… он не хочет писать ничего экзистенциального. Он хочет создать простую добротную прозу, от чтения которой, возможно, будет нетрудно оторваться – но которая никого не заставит броситься из окна или полюбить садиста.

- Ушел, - не повышая голоса, но отделяя слова, сказал Данило.

- Что?

- Ушел. Прочь.

Призрачный писатель рассмеялся.

- Ты сам понимаешь, что ты говоришь? Без меня ты не способен ни на что! Твои тексты – они как… как помои. Помыли бутылку от молока, вышла водичка: немного беленькая, немного мутненькая.

Даня и сам не понял, почему поступил так: схватил первую тяжелую вещь, попавшую ему под руку, и швырнул в зеркало. Это выдало жалкий «деньк» - и рассыпалось тысячей обломков. Призрак, который неоднократно повторял, что не имеет никакой «привязки» к зеркалу, болезненно дернулся, что-то сказал – по крайней мере, Даня успел увидеть, что призрачные уста шевелились, но звука не было, - и растаял в воздухе.

Даня осторожно смел обломки и выбросил их в мусорное ведро. На улице начался дождь, и при других условиях он бы ни за что не поперся в такую ​​погоду выбрасывать мусор – даже если бы ведро было полным. Сейчас в нем валялись исключительно эти обломки, никакого другого мусора не было, но оставить дома Данило просто не мог. Заодно он прихватил и раму: была бы деревянная – наверное, сломал бы, чтобы надоедливый призрак больше никому не пытался влезть в душу, но рама была бронзовая… ну и фиг с ней.

Вернувшись домой, он сварил кофе и вернулся к компьютеру. Файл стал не просто гораздо меньше – исчезли вообще все изменения. Все, что было добавлено и призрачным Николаем Вороным, и самим Данилом. Словом, файл смотрелся так, как до того вечера, когда он, еще не видя призрачной фигуры, в первый раз нашел вмешательство в собственный текст.

Первым мнением было – позвонить знакомому, хорошо разбиравшемуся в компах, и спросить, не мог ли где-то сохраниться хотя бы еще какой-нибудь вариант текста. Но почти сразу Даня понял, что испытывает облегчение. Исчез текст? Так туда ему и дорога. Он… он напишет свой роман. Может, не столь сложный и глубокий, но – свой!

И он сел на работу.

*

Текст продвигался медленнее, чем ему хотелось… нет, не так: медленнее, чем когда они работали вдвоем. Но теперь это был полностью его текст, и он понравился Данили.

Отпуск подходил к концу. Конечно же, завершить он не успел – и не стремился к этому. Лучше он потихоньку, понемногу… Но он точно доведет это произведение до ума – в этом Данило был уверен.

Он как раз дописывал очередную главу, когда его кто-то позвал:

- Даню! Даа-ан!

Призрачный Вороной никогда не называл его так – только «Даниил» или «господин Даниил», но от восклицания Даня дернулся так, будто его ударило током. И только потом понял: голос был женским. Еще через секунду он увидел напротив себя – у той же стены, где еще совсем недавно висело проклятое зеркало – Яну: она стояла, зацепившись большими пальцами за шлевки джинсов, но насмешливо смотрела на него.

- Ты меня не видишь и не слышишь! А если тебе дом обнесут, пока ты будешь работать? Но, кажется, уже обнесли? Зеркала вон нет, – она кивнула в сторону стены.

Даня кивнул. Он не хотел говорить ни о зеркале, ни о привидении… Конечно, он расскажет… впоследствии. Но не сегодня.

Она подошла и, продолжая так же насмешливо улыбаться, поцеловала его.

Значительно позже, после того, как они вдоволь нанимались, занялись любовью, поужинали и снова нанимались, Яна спросила:

- А как продвигается твой роман? Можно посмотреть?

Обычно Даниил не давал ей читать незавершенные вещи – и никому не давал: доводил «до ума», а потом ждал впечатления – и очень обижался, когда его «нетленка» не находила отклика. Но на этот раз все было по-другому: он был готов воспринять критику – более того, он был готов воспринять ее заранее: до того, как роман будет завершен. В конце концов он пишет для читателя… и если читателю не понравится начало, то он готов его переписать…