Сань сворачивает прежде, чем доходит до набережной Нюхавна и района, в котором прежде жил. Ему нужно в противоположную сторону, на Хальмторвет — купить там соломы. Поэтому он снова пересекает Конгенс Нюторв с желтыми и красными цветами на клумбе вокруг конной статуи, блестящей как новенькая в лучах весеннего солнца. Велосипедисты снуют туда-сюда, и кажется, что даже трамваи едут быстрее, сверкая стеклами в окнах. Сань пережил третью зиму в Дании, и вид птиц, летящих высоко в бледно-голубом небе, поднимает ему настроение.

Велосипеды и трамваи — не единственные, кто радуется весне. В спальне их квартирки на Ларсбьорисстреде повсюду кишат клопы. Кажется, будто они с Ингеборг спят на матрасе, набитом клопами вместо соломы. Поэтому солому нужно сменить, а клопов потравить керосином. У Саня все тело чешется, но в то же время кожу покалывает приятное ожидание. Он обходит дрожки с кружевными занавесками на заднем окне. Хотя снег давно растаял, в памяти еще живо то особое ощущение, когда он сухо похрустывал под ногами. Бывали дни, когда Сань сомневался, что когда-нибудь чувствительность вернется ко всем пальцам на ногах. Зимой он видел, как на льду за городом мужчины бьют угрей гарпуном. Еще он стоял у озер, где впервые провел ночь с Ингеборг в лодке, и наблюдал за катанием на коньках. Как люди скользят поодиночке, парами или группами. Делают восьмерки, пируэты, несутся вперед беговым шагом или едут задом наперед. Со льда до него доносились смех и крики. Порой он и сам был объектом смеха. Все еще находятся люди, которые глазеют на него, показывают пальцем, кричат или дергают за косичку. А дети обстреливают его мелкими камушками из рогаток или трубочек, а зимой — снежками, когда он проходил мимо.

Косая тень Саня бежит впереди него по Остергаде: кажется, будто он постоянно стукается лбом о фундамент зданий. Сань тщетно обшаривает память в поисках кантонского слова, обозначающего снег. Он перестал говорить на родном языке. Этой зимой он начал забывать родную речь, терял ее, словно отмершие волосы. С каждым днем словарный запас истощался и все труднее становилось составлять длинные предложения. Но он вообще говорит немного и всегда на сдержанном датском, смирившись с тем, что не может полностью выразить свои мысли.

Сань делает выдох и удивляется тому, что изо рта не идет пар. Он признается самому себе, что приятное возбуждение связано с деньгами в его кармане и что он намеренно не идет кратчайшим путем к Хальмторвет. Смотрит на небо сквозь сеть трамвайных проводов: вот символ того, что он попался. Он знает это, но не может ничего поделать. При виде фонтана с журавлями сворачивает в боковую улочку. Несколько детей в кепках и чепчиках на противоположной стороне улицы минуют его и оборачиваются смеясь, словно они все про него знают. Сань сворачивает за угол, замедляет шаг и останавливается за пустой гужевой повозкой. Он работал у кондитера Троэльсена. Самого порядочного человека на земле. Быть может, даже слишком порядочного. Каждый день Сань уставал и в конце концов уволился. На втором этаже открывается окно, и ему приходится прищуриться, потому что свет отражается в нижних стеклах и зайчики пляшут по его лицу. Он разворачивается и идет в направлении, которое не ведет ни к Хальмторвет, ни к Нюхавну.

У Саня появились новые друзья, мужчины. Они его товарищи, хотя он не разговаривает с ними и даже не знает их имен. Он движется целеустремленно, медленно и бездумно по улицам, которые становятся все грязнее и запущеннее. В этой части Копенгагена — сплошные узкие переулки с домами-развалюхами: в стенах трещины шириной с ладонь, разбитые окна с разрушенными водоотливами забиты досками, а крыши просели между сгнившими стропилами. Здесь воняет, неровная мостовая едва видна под горами мусора, осыпавшейся штукатуркой и экскрементами. Водосточная канава забита грязью. Сань говорит себе, что это тоже символично, но тут же поправляет себя. То, что он собирается сделать, — за гранью высокого и низкого. Сама природа этог о притягивает к себе.

Сань видит кафе «Владивосток», но это не он подходит к зданию на углу Вогимагергаде и Стор Бреннсгреде. Это делает никлю, вот что важно. То, что это мог бы быть кто угодно. То, что это именно он, — случайность.

Мимо него проходит мужчина с бутылкой мэлкетодди в руке. Из недр кафе доносятся крики и пение, звон разбитого стекла; кто-то орет во все горло, требуя немца Оте — официанта. Сань не заходит в зал, а поднимается по лестнице, уже чувствуя знакомую смесь возбуждения и спокойствия. Внезапно он застывает на полдороге. Лестничный пролет не освещен, но света снизу, от двери, достаточно, чтобы выхватить из полумрака отлакированную подошвами до блеска поверхность ступени. Он все еще может повернуть назад. Отсюда до Хальмторвет дальше, но она все еще там — холмистый пейзаж из сена и соломы. Единственно правильным решением будет поступить именно так. Сань знает это, и все же праведный порыв странно слаб, словно исходит от умирающего. Человек же всегда стремится к жизни, как насекомое — к свету, поэтому Саня несет дальше. Он не замечает последних шагов до лестничной площадки, где стучит четыре раза в неприметную дверь, крашенную облупившейся зеленой краской. В щелке показываются глаз и кончик носа; кивок — и Саня запускают внутрь. Он направляется прямиком к склонившимся над столом фигурам и присоединяется к ним. Когда он садится за стол, его охватывает сдержанное удовлетворение. Он на мгновение закрывает глаза, чтобы насладиться им.

В желтом свете лампы набухшие вены пересекают лоб, словно две извивающиеся параллельные реки, пока не упираются в кустистые брови. Мужчина не отрывает взгляда от карт в сильных руках. Сань ищет ответа на его лице, но ассоциация с реками наводит его на мысль о писчих принадлежностях и тем самым напоминает ему о том, кто он такой. Сань с трудом поворачивает голову и смотрит на окна в другом конце помещения. Темно-синие шторы, как всегда, задернуты, но дрожащая полоска света под ними исчезла. Щели между шторами заполняет чернота, значит, сейчас вечер, возможно, ночь. Сань понятия не имеет о том, сколько времени прошло с тех пор, как он сел за стол. Он не отлучался от стола ни разу: ни чтобы помочиться, ни чтобы подышать свежим воздухом или пропустить стаканчик в кафе. Сань смотрит на лица, освещенные лампой. Плотный хорошо одетый мужчина умирает от жары. Повесил пиджак на спинку стула, рубашка под шелковым жилетом насквозь промокла от пота, даже накрахмаленный воротничок, кажется, уже размяк, а дорогая сигара расползается от влаги. Рядом с ним сидит старик в холщовой одежде и деревянных башмаках. У него узкие глаза, мокрые губы, а щека подергивается от глаза до уголка рта. Старик безостановочно курит трубку, воняющую дешевым табаком. Вот взять хотя бы этих двоих. Все равны. И Сань в том числе. Он не может открыть ресторан в Копенгагене, но он может сидеть за этим столом, пока у него есть деньги. Он говорит сам себе, что в этом месте он забывает, насколько отличается от всех. Здесь он не чувствует, что хуже других. Это он им должен, говорит сам себе Сань, и видит, как его руки выталкивают на середину стола все деньги, что лежат перед ним. Он ставит на кон всё.

Ингеборг бросила в печку купюры, полученные от мужчины, с которым он сидел за игровым столом в новогоднюю ночь, будто уже тогда предчувствовала, что эти деньги будут стоить им гораздо больше, чем они могли себе представить. Но она не знала, что тот мужчина дал Саню еще и записку, в которой значились адрес и время. Это была вилла во Фредериксберге. Его там ждали. Через некоторое время Сань понял, что его пригласили, потому что он, видимо, приносил мужчине удачу. Саню нужно было просто находиться поблизости, собирать окурки его сигар и наполнять бокал мужчины вином. Сань не вмешивался, но быстро научился игре, следя за очередностью карт и переходом денег из рук в руки.

Однажды вечером мужчине необычайно везло. Когда они выходят на улицу, залитую луной, он возбужден, пьян и дарит Саню невероятную сумму денег. Сань вежливо отказывается, настаивает, и все кончается тем, что мужчина запихивает деньги ему за пазуху. Сань вытаскивает наружу одну купюру за другой. Здесь более чем достаточно, чтобы оплатить квартиру на год вперед, и все же при виде денег он не чувствует ничего, кроме бессильного гнева. Когда мужчина уезжает на дрожках, Сань поворачивается и возвращается обратно. Кладет деньги на стол, и ему разрешают за него сесть. Когда Сань уходит утром, он так же беден, как когда пришел сюда. Идет домой через Копенгаген, словно паря над землей, а в голове у него легко и пусто. Он не может понять, сознательно или нет спустил все за несколько часов.

Но уже в новогоднюю ночь с Санем, стоявшим за спинкой чужого стула, что-то случилось при виде карт на столе и в руках сидящего перед ним мужчины, которые тот держал, словно букет цветов. Случайность и предопределение — с одной стороны, и наша реакция на них, все то, что мы говорим или делаем, — с другой. Ритм, возникающий между первым и вторым. Азарт при виде карты, скользящей по полированной махагоновой поверхности стола в прокуренном помещении, пока эту карту не перевернут и она не откроет свое значение.

Букет в руках. Этим вечером он выигрывает. В какой-то момент перед Санем лежит целая куча денег. Он позволяет себе помечтать обо всем том, что купит для Ингеборг. С завтрашнего дня она станет спать в настоящей кровати с матрасом и балдахином. Его воображение рисует, как Ингеборг идет по «Магазин дю Нор» и очищает полки, а он, улыбаясь, стоит у прилавка. Он видит ее перед собой в великолепных платьях. В какой-то момент он даже дарит ей половину замка. Теперь он не сможет купить даже соломинку.

Сань смотрит скорее на собственные руки с разведенными пальцами, лежащие на столе, чем на те карты, что открывает противник. Он поднимает взгляд и обводит глазами лица игроков, сидящих за столом, понимая, чего ему уже не хватает. Отсутствия. Возможности забыться, когда ни место, ни время, ни собственное существование не имеют значения. Он понимает это, потому что только что проиграл и снова вынужден быть не кем иным, как Санем Вун Суном, осевшим в Копенгагене. Он чувствует прикосновение спинки стула к лопаткам, когда откидывается назад. Оглядывается по сторонам и поражается, насколько голым выглядит помещение. Неровный деревянный пол, стены в пожелтевших обоях в бежевую полоску, свисающая с потолка лампа. Он видит отражение стола в стоящем в углу зеркале. Сань напрягает глаза, но не может разглядеть себя среди игроков. У него кружится голова, к горлу поднимается тошнота. Проходит мгновение, и он понимает, что в комнате два стола. Другие люди играют за столом, идентичным его собственному. Единственная разница в том, что за одним из них сидит, откинувшись на спинку стула, китаец, которому сейчас придется выйти из игры. Он слышит собственный хриплый голос:

— Который час?

— Половина третьего, — звучит ответ.

Сань кивает и поднимается на ноги. Ножки стула скребут по полу, он бредет через комнату, бессильно пошатываясь, но никто не смеется у него за спиной. Правая рука хватается за ручку двери, та распахивается, но он удерживает хватку, и наконец ему удается закрыть дверь за собой. На лестнице на удивление холодно.

Ингеборг Даниэльсен. Он произносит ее имя, слово читая его на дверной табличке.

Потом хватается за перила. Спотыкаясь спускается по лестнице и вспоминает тот день, когда проигрался в первый раз. Он вернулся домой с пустыми руками среди ночи. Она спала. На следующее утро его так мучил стыд, что ему казалось, будто он стеклянный. Она не спросила о хлебе и картошке, которые он должен был купить. Не просила его объяснить, где он пропадал полдня, весь вечер и половину ночи. Она молчала больше, чем обычно, и двигалась с необычной осторожностью, занимаясь домашними делами, пока вдруг с силой не притянула его к себе. Крепко обняла его, тяжело дыша ему в шею и прижимая его руки к бокам, словно пыталась помешать ему когда-либо еще подобрать со стола лежащие рубашкой вверх карты.

Порой на пути вверх или вниз по лестнице Сань встречает очередного выпивоху с испитым и бледным с похмелья лицом. Когда он позже заглядывает в кафе, лицо это совершенно меняется у барной стойки или за одним из грязных столиков — распухшее и багровое от алкоголя, оно словно принадлежит совсем другому человеку. С Санем все не так. Он всегда одинаков, когда приходит сюда и когда идет домой, но сегодня что-то заставляет его зайти в распивочную. Он стоит у двери, изможденный и без гроша в кармане.

Какой-то мужчина таращится на него пустыми глазами.

— Я вижу не чертей, я вижу китайца!

Рядом с незнакомцем сидит густо накрашенная дама в парике, Он хихикает куда-то себе в декольте.

— Эй! — Краснолицый мужчина в толстом моряцком свитере машет руками от одного из столиков.

Сань подходит ближе, и моряк просит принести еще одну рюмку. Он наливает Саню. Моряк сидит рядом с сутулым стариком. Когда Сань усаживается за стол, он обращает внимание, что у старика отсутствуют один глаз и ухо, а лоб и скула вдавлены внутрь, будто голову ему переехала телега.

— Я несколько раз ходил в кругосветку, — говорит краснолицый, словно это объясняет ущербность лица его соседа. — Провел десять дет моей жизни на палубе корабля. Теперь с этим покончено. Больше не хочу быть гостем в мире, хочу обрести дом. Я выкуплю гостиницу во Фредериксхавне, и тогда гости будут приезжать ко мне. Выпьем за это!

Сань поднимает рюмку и пьет. Спиртное свободно течет в глотку.

— А где это, Фре-де-рикс-хавн?

Мужчина взмахивает рукой, будто хочет указать направление.

— В Ютландии. На севере. В настоящей Дании. Там, где свет, воздух и настоящее море. Не то что вонючая лужа в этом сраном наполовину шведском городишке, в котором все идут ко дну. Поехали со мной!

«Он что, сошел с ума? — думает Сань. — И теперь бродит по городу и подбирает полулюдей и китайцев? Мне нужно домой, к Ингеборг».

Саню кажется, что он едва прилег на матрас, а Ингеборг уже встает и собирается на работ)'. Он рывком поднимается, чтобы заварить для нее чай. Сдерживает кашель, склоняясь над примусом. Пока вода закипает, оба молчат. Стены тут тонкие, и они не хотят разбудить семью с детьми, живущую под ними. Сань с восхищением смотрит на Ингеборг, которая расчесывает потрескивающие от статического электричества блестящие волосы, и одновременно все еще проигрывает в голове раунды вчерашней карточной игры. Он не может объяснить, каково это — сидеть за игорным столом и быть свободным от чувства, что ты не такой, как все. Что люди за столом видят в нем не урода, а такого же человека с головой, руками и ногами. На теле чешутся укусы клопов, пока Сань следит глазами за вращением чайных листочков на дымящейся поверхности воды.

— Угощайся, Ингеборг, — говорит он и ставит кружку на стол.

Она садится на краешек стула. Она красива: полуприкрытые веки словно пытаются защитить печальные глаза. Он кладет ладонь ей на колено.

— Я играл в карты. Денег больше нет. Ты удивлена?

Она не говорит ни слова, только качает головой. Сидит, обхватив обеими руками кружку, и дует на горячий чай, пока на глазах не выступают слезы. Сань не выдерживает и начинает говорить.

— Я встретил одного старика. Когда он был молод, воевал против Германии. В Ютландии. Он лежал за холмом, их было двенадцать. Девять погибли. Все вокруг было в дыму, пыли и грохоте. День и ночь. Пушки и ружья. Все стреляли. Тот человек понял, что все бессмысленно. Плохой расчет. Слишком много пуль для смысла.

Сань запыхался от того, что говорит так много.

— Никто не знает, кому жить, а кому умирать. Вот почему он поднялся.