Ингеборг находится внутри узкой белой щели. Она выпрямляет спину и вытягивает шею, но не видит ничего, кроме двух белых полос. Все звуки приглушены, словно они — ничего не значащее эхо чего-то происходящего очень далеко. Она на мгновение закрывает глаза и прислушивается к своему неровному дыханию. Ей кажется, что онемение пальцев, боль в плечах и спине, жжение в локтях и бедрах постепенно проходят. Ее многострадальное тело получает свободу, и Ингеборг представляет, как она парит над цветущим лугом. У нее нет ощущения, что она забралась высоко и, словно сокол, видит все из поднебесья. Она легко скользит над травой и цветами, скользит так низко, что ее лицо — всего в ладони от них. До нее доносится аромат цветущих растений, и она не имеет ни малейшего представления о том, куда направляется.

«Значит, вот что чувствуешь, когда умираешь? — думает Ингеборг. — Или так чувствуешь, когда живешь?»

Она открывает глаза. Чердак дома номер восемь на Готерсгаде. Простыни и скатерти, висящие на длинных веревках, натянутых между стропилами, образуют белый лабиринт. Уличный шум кажется благословенно далеким. Цокот лошадиных подков Доносится до нее, будто слабые вздохи на фоне равномерного гула, в который сливается грохот колес по мостовой. Иногда его разбивает тонкий визг трамваев. Когда вечером идет домой, она видит, сколько всего произошло. Деревья возле новой ратуши вырубили, чтобы расчистить место для трамвайных рельсов. Главная пожарная станция, которая всегда напоминала ей грубо сработанный деревянный замок вроде того, с которым играл Петер, внезапно исчезла, и перед ратушей появился фонтан с Драконом. Повсюду заметны мелкие или крупные перемены.

Над головой Ингеборг, на коньке крыши, а может, на трубе, сидит и воркует пара голубей. Солнечный свет просачивается между щелями и расчерчивает полумрак. Ингеборг старается ничего не вешать там, куда падают солнечные лучи, чтобы потом не пришлось снимать с веревок одежду, испачканную птичьим пометом или полосками сажи. Она поставила за дверью на чердак старую доску, которой стучит по стропилам, чтобы спугнуть голубей и крыс. Зимой тут темно и дико холодно. Жесткое от мороза белье качается на веревках, так что ей приходится разламывать его и разминать, пока оно не станет достаточно мягким, чтобы его можно было сложить.

Под крышей, которую часами нагревало солнце, начинает скапливаться тепло. В конце апреля будет год с тех пор, как Ингеборг начала работать на статского советника господина Ингварсена и госпожу Ингварсен. Кроме того, она трудится еще в двух местах, в одном семь месяцев, в другом — три. Работа прачки тяжелее, чем в булочной, но Ингеборг предпочитает тяжелый физический труд в одиночестве натужной вежливости за прилавком. Кучи грязной одежды не требуют общительности.

Белье полно жизни, и это не считая вшей, с которыми Ингеборг пытается бороться. Она смотрит на пятна, на волоски, на прожженные дырочки, серые разводы и потрепанные уголки. Видит и чует дым, еду, пот и кровь. Есть что-то тревожащее в грязной ткани, словно все это — одежда и простыни мертвеца. Вчера мы веселились, а сегодня мертвы. Но в то же время есть в этом и что-то жизнеутверждающее. Скатерти и постельное белье особенно напоминают о том, что все мы одинаковы. Она стирает дорогие скатерти, испачканные хорошей едой, но потребности, желания, жизненный цикл у всех одни и те же.

Она вспоминает Генриетту, с которой работала у придворного пекаря Ольсена, Генриетту, что была помолвлена с толстозадым Эдвардом — мастером несмешных анекдотов. Теперь кажется, будто все это было в другой жизни. Генриетта и Эдвард наверняка уже женаты, и у них родился первенец в предстоящей череде детей-погодков — круглоголовый и любопытный курносый крикун. Ингеборг помнит, как Генриетта говаривала: члены королевской семьи едят пирожные со взбитыми сливками и ими же испражняются. Это более или менее то же самое, о чем свидетельствуют скатерть или простыня.

Но все ли мы одинаковы? Ингеборг сомневается. Как она сама вписывается в теорию взбитых сливок? То, что она делает? Она знает по крайней мере одного человека, кто не такой, как все.

Ингеборг не разрешается пользоваться широкой парадной лестницей с низкими ступенями, ни когда она приходит на работу, ни когда идет домой, ни когда несет белье на стирку. Она должна ходить по черной лестнице — узкой, словно колодец, с высокими крутыми ступеньками, где ей приходится откидываться назад, держа корзину с бельем перед собой над засаленными перилами без лака. Корзина едва-едва проходит между стенами. Если чистое белье задевает стену, Ингеборг приходится его перестирывать. У нее вычитают из зарплаты за каждый испачканный предмет одежды. И еще больше вычитают за испачканную скатерть.

Она нащупывает ступень за ступенью ногой, не отрывая глаз от белья, и в этот раз ей удается донести его в целости и сохранности. Заходит на кухню спиной вперед, разворачивается и ставит корзину на длинную столешницу под полками, которую заранее вымыла дважды. На жестком стуле ее поджидает, нетерпеливо болтая ногами, младшая дочь господина статского советника Ингварсена и госпожи Ингварсен — Кристелла, почемучка с большими глазами, умирающая со скуки в большой квартире, особенно когда господин статский советник Ингварсен работает дома в своем кабинете. Он требует полного покоя, и только на кухне, обращенной окнами во двор, девочка может свободно дышать и спрашивать обо всем на свете.

Кристелла теребит копну светлых локонов, ложку на столе или шелковую оборку на платье, и ей даже в голову не приходит, что ее руки могли бы заняться физическим трудом. Она не помогает — только задает свои бесконечные вопросы.

Ингеборг привыкла к девочке. Иногда она представляет, что родилась такой, как Кристелла. Как бы выглядела жизнь, увиденная ее глазами? Как бы выглядел Копенгаген? Стала бы она прогуливаться вместе с матерью по Остергаде, вежливо приветствуя других благородных дам из высшего общества?

И что бы она подумала, увидев кого-то вроде Ингеборг, спешащей с грузом белья по одной из боковых улочек? Бедная женщина? Vbm она бы просто ничего не заметила? Или же подумала бы, что эта женщина — существо иной породы, не такая, как она сама?

— Где твой муж? — спрашивает девочка.

— Мой жених в море, — отвечает Ингеборг.

Ингеборг не стала рассказывать о Сане, так же как она не рассказала Саню о том, что ее работодатель думает, будто она помолвлена с датским моряком, отправившимся в дальнее плавание. Она живет день ото дня со своей историей. У них с Санем разница в возрасте в четыре дня, и они уже отпраздновали вместе три дня рождения.

— Почему он не возвращается домой? — спрашивает девочка.

— Трудно вернуться, когда находишься на другом конце света.

— Ты ему пишешь?

— Да, — отвечает Ингеборг и сбрызгивает белье лавандовой водой. Иногда ей действительно кажется, будто ее несуществующий жених уехал. И она не знает, где он, когда вернется домой. Но любит его еще сильнее, как любят, когда скучают по кому-то.

— А что ты пишешь?

— То, что обычно пишут.

— Ты спрашиваешь, лю-юбит ли он тебя?

Девочка растягивает слово, но не смеется.

Ингеборг задумывается.

— Я больше спрашиваю, как он там. Каждый день пишу: «У тебя все хорошо? Ты счастлив?»

— А что он отвечает?

— Трудно посылать письма, когда ты в море.

Девочка, наверное, все же наблюдает за тем, что делает Ингеборг, потому что спрашивает:

— Почему только женщины ходят в розовом?

— Понятия не имею, — отвечает Ингеборг. — Наверное, считается, что так лучше.

— А кто так считает?

— Хороший вопрос, — улыбается Ингеборг. — Вероятно, никто конкретно. Быть может, некоторые правила просто всегда существовали, словно они солнце или луна.

У кухарки сегодня выходной, поэтому Ингеборг сама сортирует белье — какое на глажку утюгом, а по какому пройтись катком.

— Почему у тебя нет детей? — спрашивает Кристелла.

Ингеборг складывает белье в кучки, стараясь не ошибиться, иначе гладильщица будет ругаться. Она чувствует на себе взгляд девочки.

— Ты знаешь, откуда берутся дети?

Девочка серьезно кивает с широко открытыми глазами.

— Тогда ты знаешь и то, почему у меня нет детей, — говорит Ингеборг и складывает белье для глажки катком в корзину.

— У тебя не получается, — серьезно говорит девочка.

— Кто сказал?

Кристелла хмурится, словно не может припомнить, где она это слышала. Ингеборг уже сожалеет, что так много говорила с ней. Кажется, что и девчонка устала от беседы. Ножки стула скрежещут по полу, когда она спрыгивает с него. У двери она оборачивается, ковыряет ее покрытие и говорит:

— Думаю, у тебя никогда не будет детей.

Белое платье развевается, когда она исчезает в недрах квартиры. Ингеборг остается стоять, уставившись в дверной проем, словно девочка была призраком, который ей привиделся.

Она думает о Сане. Он верит в сверхъестественное, но ничего не боится. Как можно верить в морских чудовищ и в то же время в одиночестве гулять ночью по порту? А Сань гуляет.

Те пару раз, когда Сань рассказывал о своей жизни в Кантоне, поддавшись на уговоры Ингеборг, его истории напоминали легенду или пересказ книги. Возможно, виной тому был его датский, но Ингеборг больше в этом не уверена. Она сама добавляла эпитеты и описания чувств там, где ему не хватало слов, но теперь ей кажется, что в своих рассказах Сань не опустил ни единой детали. Его рассказы звучат так, будто все это происходило не с ним, потому что в них отсутствует сожаление. Они не предполагают, что все могло бы пойти иначе. Таков его взгляд на жизнь. Точно так же он рассказывает о том, что с ним случилось на улицах Копенгагена. Без драматизма, чувств и эмоций. К чему они, если речь идет о непреложных фактах?

Сань спал, когда Ингеборг вышла из дома еще до рассвета. Она проверила его карманы: денег нет. И все же она оставила немного мелочи на столе под чашкой в их чердачной квартирке на улице Ларсбьорнсстреде.

После того как съехали с Лилле Страннстреде, они жили незаконно почти два месяца на дровяном чердаке на Лилле Конгенсгаде. В отличие от подвала там было сухо и приятно пахло колотыми дровами, но им нельзя было разжигать огонь. Все равно их обнаружили, и им снова пришлось переехать. Всего они переезжали трижды. В одном месте на китайца пожаловались, в другом они не смогли платить за жилье. Они не единственные, кто переезжает. Копенгаген — город кочевников. Ежедневно люди едут куда-то со своим багажом на телегах или перетаскивают скарб в тачках. Повсюду на тротуарах штабелями стоят чьи-то пожитки. Неуплата за жилье, прибавление в семействе, новая работа, дома, которые идут под снос или которые ремонтируют, — многие переезжают несколько раз в год.

Теперь Саню и Ингеборг приходится пробираться по шаткой галерее из гнилого дерева, чтобы попасть в квартиру на чердаке, состоящую из двух комнат, где невозможно выпрямиться во весь рост сразу двоим, если они стоят рядом друг с другом. Но Ингеборг нравится кусочек неба, который видно из окна на крыше. Ей гораздо спокойнее тут, на высоте: она боится людей куда больше, чем пожара. Для нее невыносимо идти по улице в окружении чужих людей. Жильцы провожают ее взглядами на лестнице, но ничего не говорят. Сань не жалуется. Он поднимается наверх в своем темпе. В квартирке нет печки, поэтому он заваривает чай на примусе, стоящем на деревянном ящике.

Все могло бы быть иначе. По крайней мере для Ингеборг.

Была зима. Бетти София стояла, поджидая ее. Мокрые руки Ингеборг так замерзли, что потеряли чувствительность, и она боялась уронить корзину, а потому прижимала ее к груди и животу, когда заметила сестру в воротах, ведущих на Готерсгаде. Она не видела сестру, или как ее теперь называть, уже несколько лет. За все это время она встретила только Луизу, вторую сестру. Заметила ее у деревянного ларька торговок из Вальбю, продающих яйца и живых кур в клетках перед чугунной решеткой, окружающей фонтан на площади Гаммельторв. Ингеборг как раз торговалась с пожилым мужчиной о цене на остатки курятины. Она инстинктивно развернулась и быстро пошла прочь.

Лицо Бетти Софии стало круглее, а когда она говорила, делались заметными морщинки в углах рта, но взгляд остался тем же — настороженным и оценивающим. Они хотели попросить ее вернуться домой. Если она бросит китайца, ее примут обратно.

Сердце бешено колотилось у Ингеборг в груди. В тенях подворотни она видела перед собой мужчин в надвинутых на лоб шапках и со сжатыми кулаками. Они преследовали ее, эти двое. Могли появиться когда угодно: в очереди на Гаммельстранн, на чердаке для сушки белья или когда она сидела в туалете во дворе. Волосы у нее вставали дыбом, ноги начинали дрожать, а горло сжималось. Но, конечно, никаких мужчин поблизости не оказалось — только она и Бетти София. И все равно страх был материальным. Стыд, который приходил запоздало, — вот что грозило уничтожить Ингеборг. Она стыдилась случившегося. Стыдилась того, что позволила этому произойти. Стыдилась, что предала Саня. Иногда она верила, что сама пригласила тех двоих в дом. Порой даже представляла себя стоящей в дверях подвальной квартиры с задранным платьем и расставленными ногами. Она видела себя со стороны, словно только так могла выносить саму себя. Ингеборг была рада, что они говорили в полумраке. Собрав все свои силы, она подтянула корзину выше, под самый подбородок, и сказала, что никогда не бросит Саня. Попросила Бетти Софию передать привет семье, развернулась и ушла.

Ингеборг не рассказала Саню о встрече, но в последующие недели она представляла, что их с Санем пригласили на воскресный ужин. Представляла, как Сань и Теодор курят сигары в маленькой гостиной, будто тесть и зять. Но она никогда больше не получала вестей от семьи и постепенно воображаемые картины становились все более нечеткими, пока совсем не стерлись, и теперь она думала о своем родном доме как о месте, куда ей ход закрыт навсегда.

Три дня назад ей, однако, приснилось, что она сидит за столом с Даниэльевнами. Они смеялись над чем-то настолько забавным, что у Дортеи Кристины от хохота выступили на глазах слезы, а Теодор зашелся кашлем. Тут Ингеборг заметила, что сидит рядом с молодым светловолосым мужчиной. Это был Рольф, но в то же время не Рольф. Блондин был худощавым, его маленькие, оживленно жестикулирующие руки торчали из рукавов нарядного шерстяного пиджака в серую полоску. Он смотрел на Ингеборг с блеском в глазах из-под челки, разделенной аккуратным пробором.

Ингеборг проснулась хорошо отдохнувшей, и в то же время ее тело до самых костей наполняла расслабленная пресыщенность, как будто она испытала сексуальное удовлетворение. Из-за этого у нее возникло чувство, будто она изменила Саню.

Сань приготовил для нее чай, чтобы она успела выпить его до ухода на работу. Взял ее за руку. Его длинный указательный палец с изогнутым дугой перламутровым ногтем обводил извивающиеся вены вокруг ее бледных больных костяшек.

— Ты хорошо спала?

— Да, спасибо, — ответила она. — А ты?

— Как убитый. Когда я сплю рядом с тобой, то не нуждаюсь в снах.