Сань не отмечает Рождество. Не делает этого и новая Ингеборг. Она пытается смотреть на праздник глазами чужестранца — это очередная ступень процесса воссоздания себя заново. Заново и более свободной.

Саню удается сохранить работу всего несколько дней. В последний вечер он не приносит домой денег и не отвечает, когда Ингеборг пытается расспросить, что произошло. На заработанное им она покупает еду и сапоги для Саня. Она знает, что ей придется найти работу, но не выходит из дому всю рождественскую неделю.

И все же она не может не думать о Даниэльсенах — не в этот первый год. Особенно в день и вечер Рождества она представляет их, собравшихся за столом, накрытым скатертью в красную и белую клетку, — это скатерть передавалась в семье Дортеи Кристины из поколения в поколение. В воображении Ингеборг Даниэльсены предстают в тот момент, когда поднимают бокалы, встречаясь друг с другом взглядом. Она видит Теодора, краснощекого, бодрого и радостно ворчащего. Видит мать, братьев и сестер. И кажется, что золотистое сияние, окружающее эту картину, идет не от свечи на этажерке, не от керамического подсвечника на подоконнике под большими рождественскими звездами, не от посеребренного канделябра на три свечи, окруженного венком из еловых ветвей посреди стола, а целиком исходит от торжественного единения членов семьи, от радостного света их лиц.

Ингеборг поворачивает голову, но Сань неотрывно смотрит в окно дрожек. Время от времени он протирает запотевшее окно движением руки. Его ладонь остается прижатой к стеклу. Ингеборг переводит взгляд в окно со своей стороны. Они уже выехали из города, и его огни сияют далекими упавшими звездами. Падают крупные редкие снежинки.

«Дождь так никогда не идет, — думает Ингеборг. — Не такими огромными и редкими каплями».

Она улыбается. Это заслуга Саня. То, что она смотрит на все другими глазами. Новая Ингеборг выглядывает в окно дрожек в этот последний день 1902 года.

Так она и сидит, прилипнув к окну, пока экипаж не останавливается. Только тогда она обращает внимание на ноги Саня. С самого утра она была так занята своими платьем и прической, что не заметила, что Сань не надел новые сапоги. Кучер попросил оплатить поездку вперед, и Ингеборг отдала ему их последние деньги. Придется идти домой пешком из Клампен-борга, а у Саня на ногах легкие ботинки.

— Сань, — говорит она. — Твои ноги.

Он улыбается ей, словно хочет сказать: так уж вышло. И открывает дверцу. Ингеборг выходит из экипажа, сжимая приглашение в руке. Кучер кивает, поздравляет их с Новым годом и разворачивает дрожки, собираясь вернуться обратно в Копенгаген. Ингеборг приподнимает край платья и протягивает руку Саню. Под их ногами похрустывает гравий, когда они приближаются к освещенному фасаду здания, похожего на дворец, в котором, вероятно, живут господин Вильям Фелъдманн, торговец, и госпожа Фельдманн. Сердце Ингеборг колотится сильнее с каждым шагом вверх по главной лестнице, словно она ступает не на ступени, а на клавиши. При виде лакея в цилиндре и фраке ее охватывает уверенность, что их не пустят внутрь, но слуга принимает приглашение с поклоном и взмахом руки пропускает их в холл, где другой лакей забирает у них верхнюю одежду, а третий вручает им бокалы с шампанским.

Ингеборг обводит взглядом зал. Она словно оказалась внутри бриллианта, так блестят и переливаются свечи, стекло и плитка. Она мельком видит Ингеборг Даниэльсен и Саня Вун Суна в огромном французском зеркале, и почему-то ей кажется, что Саня нужно оберегать. Что он еще больше нее не представляет, что ожидает их впереди.

— Просто держись поблизости от меня, — шепчет она ему.

Они входят в огромный зал, стены которого покрыты гобеленами. Ингеборг обращает внимание на ряды люстр, свисающих с высокого потолка, и каменные камины в обоих концах помещения. К ним стремительно подходит пара, господин Вильям Фельдманн и госпожа Фельдманн. Хозяева приветствуют их вежливо, но в то же время настолько тепло, что ситуация не успевает стать напряженной или неловкой. Ингеборг напрасно ломала голову над тем, что бы сказать. Господин Вильям Фельдманн беседует с ними так, словно Ингеборг и Сань — его старые знакомые, которые долго были в отъезде. Это невысокий мужчина с выступающей вперед грудью, густой рыжеватой бородой и сверкающими из-под пшеничных бровей глазами. Черные волосы госпожи Фельдманн уложены в высокую прическу. На супруге торговца иссиня-черное вечернее платье, и она заискивающе улыбается Ингеборг. Но вот уже господин и госпожа Фельдманн оставили их и приветствуют вновь прибывшую пару.

Ингеборг осматривается в большом зале и с наслаждением впитывает в себя все вокруг. Она разглядывает всех этих нарядно одетых людей: мужчин с шелковыми носовыми платками, выглядывающими из нагрудных карманов, и с накрахмаленными манжетами; рой галстуков-бабочек; женщин, чьи платья одно прекраснее другого. Ингеборг потрясена роскошью дворца. Несколько раз ей приходится отводить глаза, чтобы не таращиться с открытым ртом. У нее возникает странное ощущение, будто все это выросло из земли, как по волшебству: ей кажется совершенно невероятным, что кто-то мог придумать, не говоря уж о том, чтобы создать, нечто столь грандиозное и прекрасное.

Ингеборг счастлива просто от того, что находится здесь, ее переполняют детский восторг и желание никогда отсюда не уходить. Она стискивает руку Саня. Он кажется на удивление спокойным, разглядывая все своими миндалевидными глазами с легкой улыбкой в уголках рта.

Ингеборг чувствует, что за ней наблюдают, и оглядывается. На уровне ее головы на стене висит портрет женщины, которая кажется Ингеборг знакомой. Женщина строго взирает на Ингеборг из тяжелой позолоченной рамы, словно говоря, что видит ее насквозь. В выражении лица и позе на портрете есть что-то королевское. Ингеборг отвечает на ее взгляд и тут понимает, кто это такая. На портрете — госпожа Фельдманн. Ингеборг чувствует, как чешется вспотевший под волосами затылок, когда осознает, что за приглашение она приняла.

Неприятное чувство проходит, стоит им подойти к столу, простирающемуся от одного конца зала до другого, и Ингеборг видит карточки со своими именем и именем Саня.

— Это наши места, — сообщает она.

Господин торговец Вильям Фельдманн произносит приветственную речь. Он говорит гладко и ведет себя со сдержанной вежливостью. Ингеборг думает, что это, наверное, характерно для людей, всегда получающих то, чего хотят.

— Мы сделали два первых шага в новое удивительное столетие, — говорит он. — Столетие больших возможностей. Два шага. И вот делаем третий. Теперь мы идем. Наращиваем скорость. Давайте же выпьем за скорость, будущее и прогресс!

Ингеборг садится. Обтянутый дорогой тканью стул такой мягкий, что сиденье обволакивает ее зад, будто она сидит на облаке.

На столе шампанское и устрицы, и стол тоже похож на облако. Ингеборг успокаивающе кивает Саню: нужно позаботиться о нем. На другом конце облака сидят хозяева, и Ингеборг вспоминает, что Сань воспринимает все наоборот: в Китае незначительных гостей усаживают как можно ближе к хозяевам, тогда как близким людям выделяют места как можно дальше. Ингеборг улыбается и признается себе в том, что так или иначе, но она чувствует себя как дома.

«Может, моя настоящая семья на самом деле богата? — думает она. — Вдруг мои родители сейчас находятся здесь, среди гостей? Возможно, когда я родилась, они просто не могли оставить меня по какой-то причине?»

Ингеборг рассматривает лица сидящих за столом. Она поднимает бокал вместе со всеми и пьет.

А может, ее семья обанкротилась и бросила ее в дырявой лодке, так как у них совсем не было денег?

Ингеборг задается вопросом, почему она чувствует себя как дома в этих светлых залах с высокими потолками, среди изящных позолоченных канделябров. Почему ей так легко пользоваться блестящими серебряными приборами? Почему она с таким удовольствием пьет пузырящееся вино из хрустальных бокалов? Не говорит ли это о том, что именно здесь, в этих интерьерах, она сделала свой первый вдох, что именно здесь разносился ее младенческий плач, сменяющийся беззаботным лепетом? У нее такое у нее ощущение, что это может быть правдой, и она слышит собственный громкий смех.

Перед ней стоят семь разных рюмок и бокалов. Кажется, официанты выскакивают прямо из-под земли то с одним подносом, то с другим. Ингеборг кивает и ест больше, чем следует. Она даже помогает Саню очистить тарелку.

В соседнем зале поменьше оркестр начинает играть быструю музыку. За ужином следует бал. Ингеборг танцует с Санем. Ей становится жарко. Она кружится по натертому мастикой полу, убежденная в том, что они с Санем делают не шаг, а прыжок в будущее — в котором все возможно. Она будто чувствует обещания будущей жизни под своими подошвами.

Госпожа Фельдманн берет слово. От танца на ее щеках расцвели розы, но черные волосы все еще тщательно уложены, а украшения подчеркивают длинную шею. Все парами поднимаются по лестнице на второй этаж, где господа идут направо, а дамы налево. Ингеборг пытается объяснить Саню, что должно произойти. Она сочувствует ему и надеется, что он справится.

— Думай обо мне, — говорит она на лестничной площадке и выпускает его руку.

Под шуршание платьев Ингеборг скользит в дамский салон. Женщины рассаживаются на диванчиках небольшими группками и общаются иначе — щебечут куда более свободно, когда рядом с ними нет мужчин. Наконец-то они могут побыть самими собой — такое у Ингеборг чувство. Словно все испытывают облегчение от того, что избавились от кавалеров, и теперь-то можно расслабиться, непринужденно обсуждать что-то без необходимости кокетничать. Ингеборг думает о Сане, как он выделяется своими красным халатом, косичкой и золотистой кожей в окружении мужчин в черном. Сама она сидит в компании шести незнакомых дам, но не чувствует себя чужой. Беседа — словно бабочка, порхающая с цветка на цветок и с таким же удовольствием опускающаяся на ее руку, как и на руки других. Официанты обносят дам ликерами, чаем и горами шоколадных конфет. Время от времени дамы поднимаются, меняются местами, пересаживаются на другой диван, присоединяются к другой компании, вступают в другой разговор.

В какой-то момент, корда официанты распахивают боковые двери, чтобы принести еще угощений, Ингеборг открывается вид на мужской салон по другую сторону коридора. Дым там висит в воздухе, словно туман. Мужчины сидят не на диванах, а за круглыми столиками темного дерева. Склонили головы, словно за общей молитвой, и Ингеборг понимает, что идет игра в карты. Между хрустальными графинами и серебряными ящичками для сигар она замечает столбики жетонов и кучки битых карт. Мельком видит Саня за одним из столиков и чувствует укол в сердце: он как яркая заморская птица среди черных воронов. Как он там, среди мужчин с волосатыми лицами и дымящимися сигарами во рту? Сидят и бормочут ставки в незнакомой ему игре… Она чувствует желание обнять Саня, прикоснуться ладонями к его лопаткам, прижаться губами к его горлу. Ингеборг не может сдержаться и машет ему, но он этого не замечает. Его взгляд устремлен на карты в руках, словно это книга, которую он пытается читать.

Боковые двери закрываются, и Ингеборг возвращается к женщинам. Вытягивает шею, улыбается, снова отвоевывая себе место в их обществе. Кивает официанту, наполняющему ее бокал, и смеется так, что пузырьки щекочут в носу. Она обращает внимание на комод у стены, китайский на вид. Видно, что мебель тонкой работы, красно-коричневая и лакированная, инкрустированная перламутром, с фигурками животных, выложенными из нефрита. Она рассматривает изысканные детали и представляет, что живет в этом дворце с Санем. Ходит по комнатам и коридорам каждый день. Что на самом деле это они тут хозяева. Что это Сань приветствует гостей, а она предлагает им провести время в салоне. Что ей не нужно заниматься ничем иным, кроме как выбирать занавески или хрусталь.

Внезапно наступает полночь. Или, по крайней мере, время так близко к Новому году, что все встают и спешат из салона, чтобы успеть захватить свою толику будущего. Лакеи приносят пледы, и, закутавшись в них, женщины с бокалами в руках радостно высыпают на большой балкон. Их так много, что приходится стоять едва ли не прижавшись друг к другу. Лица Ингеборг касаются чужие волосы и шерсть пледов, она ощущает ткань чужих платьев между пальцами и вдыхает аромат самых разных духов. Холод обжигает кожу, и тут, на балконе, Ингеборг впервые осознает, насколько опьянела. Она покачивается на пятках, а в левом ухе непрерывно звенит. Делает глубокий вдох и пытается сосредоточиться. Внизу по всей длине вытянутого, похожего на парк сада расставлены керосиновые лампы, будто нанизанные на нитку жемчужины. Их слегка рассеянный свет танцует пред глазами. Ингеборг слышит, как одна из женщин говорит, что мастера фейерверков готовят ракеты, и замечает нескольких мужчин, движущихся по газону внизу. «У них восемь минут», — говорит другая дама. «Жду не дождусь первого дня Нового года, — взвизгивает третья. — Я знаю, что никогда его не забуду!» Мужской голос выкрикивает что-то неподалеку, и Ингеборг понимает, что мужчины собрались на таком же балконе по соседству. Она не видит Саня среди них.

Кто-то с силой дергает Ингеборг за рукав, словно ребенок. Она оборачивается и упирается глазами в чужое лицо слишком близко от своего. С кончика носа свисает прозрачная капля. Дама втягивает сопли, улыбается и спрашивает:

— Каков он?

Ингеборг удивлена. Она понятия не имеет, кто эта женщина, и до сего момента она ни с кем не говорила о Сане. Взгляд незнакомки прозрачен и настойчив.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает Ингеборг.

— Вы знаете, о чем я, — говорит женщина и доверительно склоняет голову к плечу.

— Он похож на мальчика или на зверя? — подступает другая.

Женщины теснятся вокруг нее, их взгляды меряют Ингеборг с головы до ног. Госпожа Фельдманн, которая ни разу не заговаривала с Ингеборг с тех пор, как поприветствовала ее с Санем, стоит в первых рядах. До Ингеборг доходит, что этого женщины и ждали, что ее присутствие здесь обязывает рассказать сногсшибательную, выходящую за все рамки историю о совместной жизни с китайцем. За часы, проведенные в салоне, ей, кажется, делали бесчисленные намеки: разговор велся о других странах и традициях, о мужчинах, об особенностях их поведения и странных привычках. Ингеборг чувствует себя загнанной в угол, и ее переполняет знакомое стремление укрыться в темноте уборной. Что им нужно от нее? «Мне что, рассказать им, что у его члена две головки? — думает она. — Убедить их, что эти головки могут двигаться независимо друг от друга, словно глаза хамелеона? Описать им, что эти штуки делают с моей вагиной, как они заставляют меня извиваться, как вырывают у меня стоны удовольствия и потоки непристойных слов, которые, видит бог, я и не знаю, откуда берутся?»

Раздается грохот, и у кого-то из женщин вырывается крик. Ингеборг вздрагивает. Искры веером разлетаются по небу, и лица вокруг в одно мгновение окрашиваются в красный. Все хлопают в ладоши и поднимают бокалы, а Ингеборг разрывается между спасением и падением в бездну. Внутри нее словно что-то взрывается. Когда она ставит бокал шампанского на балюстраду балкона, его ножка ломается. Бокал летит вниз, но никто ничего не замечает. Капли шампанского и осколки стекла исчезают в земле, на которой вырос этот дворец. Ракеты, вспарывая небо, выстреливают разноцветными букетами, женщины ахают, задрав головы кверху. Ингеборг все еще не может найти взглядом Саня. Ветром доносит пороховой дым, и от него свербит в носу. Внезапно ей кажется, что два балкона по соседству — это спасательные шлюпки и над ними в бесконечном черном небе взлетают сигнальные ракеты. Появляется цифра «1903», и Ингеборг понимает, кто есть Сань. Экзотический персонаж, он так и ведет себя. А вот она ведет себя недопустимо. Именно она омерзительное существо, и каждая яркая вспышка выхватывает из темноты ее отвратительное лицо. И она каждый раз надеется, что сейчас все закончится.