В булочную заходит покупательница и болтает о китайцах в Тиволи, а Ингеборг не может избавиться от головной боли, вернувшейся к ней два дня назад.

— Сигни видела принца Кристиана, герцогиню Александрину и маленьких принцев, когда они выходили из кареты у входа в Тиволи, — говорит женщина с плохими зубами и жутким запахом изо рта, что, однако, не мешает ей безостановочно трещать. — Сегодня утром они приехали, чтобы посмотреть на китайцев. Тех, что выставлены напоказ в Тиволи. Вообще-то они были на пути в Орхус, на открытие дворца Марселисборг. Сколько же лет его строили, этот подарок от Ютландии! И вот они останавливаются, чтобы взглянуть на странных желтых созданий. Ха!

— Не они одни туда ходят, чтобы посмотреть на этих китаез, — говорит Генриетта. — Я слышала об одной ненормальной — она влюблена в одного из них. Стоит каждый день у изгороди с цветами и пишет любовные записки.

«Это она обо мне?» — думает Ингеборг и смотрит на Генриетту.

— Враки! — восклицает покупательница.

— Вот и нет. У них вроде даже было тайное свидание, — продолжает Генриетта. — На валу на Аматере. Как она вообще отважилась? Стоит только подумать обо всех вшах, блохах и прочей ползучей гадости, что идет от них прицепом!

— Если только ее семья прознает, блошиный укус будет наименьшей из ее проблем, — смеется покупательница.

«Это не обо мне, — успокаивается Ингеборг. — Но даже когда я пытаюсь думать о чем-то другом, мне невольно напоминают о нем».

Каждый день она просовывала новые карты-планы и записки через решетку в том месте, где они встретились в первый раз. Она даже спросила о нем одного из китайцев, что был на той стороне, но тот лишь покачал головой. Сань будто сквозь землю провалился — и бросил ее здесь.

Генриетта доверительно склоняется к покупательнице. Ингеборг видит синеватый гнилой нижний зуб во рту женщины и пытается сообразить, сколько времени потребовалось, чтобы зуб дошел до такого состояния, и как быстро его можно вырвать. Во всем Ингеборг видит время. В полосе косо падающего из окна света у ее ног. В покупателях, идущих к двери. В монетах, которые они пересчитывают. В хлебе, который кладут в формы и выпекают. Она видит время, потому что ее собственное время истекает. Как будто она стоит и смотрит на песочные часы, из колбы которых стремительно сыплется песок. А на Генриетту и болтливую покупательницу она смотрит, словно все наоборот, словно у нее в распоряжении все время этого мира.

— Если принц Фредерик или принц Кнут вырастут выше отца, придется пристроить башенку к крыше королевской кареты, — смеется покупательница.

— Эдвард говорит, что датчане — самая высокая нация в мире, — вторит ей Генриетта.

— Это наверняка из-за нашего менталитета.

— И хорошего хлеба, — добавляет Генриетта и протягивает болтливой тетке покупки.

Солнечная полоса у ног Ингеборг. Сдвинулась ли она? Ну хотя бы на дюйм?

— Что? — Ингеборг поднимает взгляд.

Генриетта качает головой.

— Ты не поднимешь настроения своим видом, — говорит она и решительно вытирает прилавок. — Давай-ка приберемся тут.

«Она права», — думает Ингеборг, когда Генриетта уходит в помещение пекарни.

И в этот миг открывается дверь.

— Ингеборг… — говорит он.

Он. Похудел. Кажется, скулы просвечивают сквозь золотистую кожу, красные губы притягивают к себе внимание.

Ингеборг не решается ничего сказать из страха, что он исчезнет, но тут за ее спиной появляется Генриетта с метлой в руке.

— Как он сюда попал? Смотри, он пялится на тебя, Ингеборг, — шепчет девушка. — Что же нам делать? Ханс уже ушел? Может, сбегать за Эдвардом?

— Я справлюсь, — тихо говорит Ингеборг.

Она выходит из-за прилавка и приближается к Саню. Останавливается в паре шагов, сознавая, что у них нет общего языка, но есть множество вопросов, которые нет смысла задавать. Она настолько близко от него, что видит кожу на его лице. Она представляла свое настоящее бесконечной чередой противней с одинаковыми булочками и тортами, но теперь ей есть с чем сравнить. Его кожа. Она похожа на хорошо пропеченные булочки. Золотистая, теплая и гладкая — без единой веснушки или родимого пятна, без красноты, морщин или каких-либо неровностей. Такую не найти ни у одного из мужчин Копенгагена.

Генриетта выходит из-за прилавка слева и открывает входную дверь, словно в булочную забрело животное, которое нужно побыстрей выгнать.

— Если тебе удастся уговорить его уйти, я запру за ним. — Она стоит за дверью и смотрит на них.

— Осторожно, — шепчет она, когда Ингеборг огибает Саня.

Минуя Генриетту, Ингеборг выходит на улицу. Она делает двадцать шагов по Фредериксберггаде в сторону Гаммельторв и Нюторв, останавливается и делает глубокий вдох. Потом оборачивается. Сань идет ней. И тогда она начинает смеяться.