Сань мелко моргает, сидя за своим столиком в Китайском городке после шести дней высокой температуры и рвоты. Солнце безмятежно сияет, вокруг черно от людей, которых намного больше, чем до его болезни. Кажется, весь мир отправился в паломничество, чтобы принять участие в его унижении.

Он практически здоров. Только изредка по телу пробегает короткая волна озноба, заставляя поеживаться.

Руки висят вдоль тела, словно обессилевшие крылья. Сань смотрит в стол перед собой, не касаясь его.

В дни болезни Ингеборг постоянно снилась ему. Ее лицо, ее фигура пробивались сквозь волны горячечного бреда. Но это не было сном-утешением — он видел одни кошмары. Ингеборг тонет. Безжизненное тело Ингеборг лежит на красном плюшевом диване, стоящем почему-то посреди пустой площади. Ингеборг сбивает поезд… Ему снилось, что она переспала со всеми мужчинами в Китайском городке. Что она лежит на квадратном столике, за которым он обычно сидит. Что она обнажена, стопы ее упираются в край стола, белые бедра раздвинуты. Первым был Хуан Цзюй. Потом Лянь. И даже карлик Нин подошел к столику, вызвав смех у окружающих, потому что его член болтался примерно на уровне середины ножек стола. Карлик весело хохотал вместе со всеми, а потом зарылся лицом между бедер Ингеборг. Сань не мог двинуться. Он был связан и мог только кричать. Но Ингеборг не слышала его — даже не повернула голову в его сторону. Она смотрела им в глаза, когда они толкались в нее. Волосы Ингеборг потемнели от пота. Иногда она ненадолго смеживала веки, но потом пристально смотрела на следующего.

Хуан Цзюй обещал вылечить Саня и сдержал слово. Он заходил к нему несколько раз в день, приносил лекарство и еду. Сань был слишком болен, чтобы разговаривать, а сам доктор не сказал больше ни слова, только давал ему горько пахнущее лекарство на травах. Одеяло, разделявшее комнату надвое, убрали. Семья из Кантона куда-то подевалась, но Саню было слишком плохо, чтобы размышлять, что все это могло значить. Однажды вечером он проснулся и смог четко увидеть оконную раму. Ничего больше не расплывалось и не кружилось, комната вокруг обрела твердые очертания. Он мог рассмотреть все и вскоре уже приподнимался на локтях, когда пил чай или ел суп.

Когда он первый раз сел, Хуан Цзюй пришел с чайником, наполнил чашку, а потом разразился длинной речью о долге Саня как китайца. О его небрежном обращении с правдой и ложью. О правилах, которым он в будущем должен следовать.

— Думаю, ты был с датчанкой, — сказал Хуан Цзюй. — А болезнь — твое наказание. Тебя отравили, но тебе повезло. Это могло стоить тебе жизни. Должно было стоить тебе жизни. Но по какой-то причине судьба была к тебе, паршивцу, благосклонна. Завтра ты снова начнешь работать.

— Да, Хуан Цзюй сянъшэн. — Сань склонился в долгом поклоне.

Он поднимает голову, сидя за столом в Китайском городке.

У него не было новостей от Ингеборг, но он подозревает, что господин Мадсен Йоханнес вместе с доктором перехватывали письма, приходящие с почтой, и те записки, которые она, вероятно, просовывала через прутья решетки. Она ведь наверняка приходила снова? То, что случилось в лодке, наверняка было не единственным, чего она от него хотела? Нет, она совсем не такая, как Хуан Цзюй описывал датчанок.

Ни Ци, ни Ляня не видно, но вокруг много других китайцев. У Саня такое ощущение, что за его передвижениями следят. На него смотрят и датчане, и китайцы, а сам он выглядывает единственное лицо, которого, конечно, нет поблизости и которое он торжественно пообещал начальству никогда больше не видеть.

Сань старается не касаться стола, когда работает. Необходимость сосредоточиться отчасти успокаивает, но он понятия не имеет, как пережить этот день. Бесконечные бледные лица, непонятные комментарии, окрики, тычущие в него пальцы, насмешливое фырканье и покачивание головой. Он уверен, что именно от этого и заболел.

Вдруг, как будто кто-то наверху услышал его молитву, очередь расступается. От него отворачиваются, самые громкоголосые притихают. Слышится только общее бормотание, посетители поправляют пиджаки, жилеты и платья. Сигары тушат каблуками, зонтики складывают, все отступают в сторону. Мужчины снимают шляпы, женщины приседают в реверансе, а господин Мадсен Йоханнес бежит в его сторону. Саню кажется, что он попал в одно из своих бредовых видений.

— Принц! — шепотом кричит господин Мадсен Йоханнес. — Зе принс из каминг[11].

Все происходит очень быстро. Принца сопровождает, должно быть, принцесса; с ними двое маленьких детей и две придворные дамы. «Движется, словно перед его ногами раскатывают землю, как ковровую дорожку», — думает Сань при виде высоченного принца. Люди вокруг все так же кланяются, приседают в реверансах и шепчутся.

Господин Мадсен Йоханнес ведет свиту к выступающим на сцене, к музыкантам и фокусникам; Сань смотрит им вслед, но тут младший ребенок, одетый в белое, в мягком широкополом чепчике, завязанном под подбородком, тащит сначала придворную даму, а потом и всю компанию к столику Саня. Сань сначала подумал, что это девочка, но теперь видит, что это, должно быть, мальчик; а привлекли его, должно быть, блики солнца на красном лаке кисточки.

Мальчик тянется к кисточке из волоса козы, и Сань позволяет ребенку взять ее. Осторожно берет руку мальчугана и подводит ее сначала к туши, а потом к бумаге; отпускает руку, и мальчик сам рисует закорючки и ставит кляксы.

Кисточка со стуком падает на стол, когда ребенок выпускает ее. Ему уже стало скучно, и он хочет пойти дальше, но теперь у столика появляется принц. Господин Мадсен Йоханнес показывает на Саня, поясняет, кто он, и Сань приветствует принца глубоким поклоном.

— Для меня честь… представить, — говорит господин Мадсен Йоханнес. — Его Королевское Высочество принц Кристиан… и Ее… Высочество… принцесса Александрина… Два их сына, принц Фредерик и принц Кнут.

Принц произносит что-то на своем трудном языке низким и властным голосом. Господин Мадсен Йоханнес отвечает, потом добавляет еще фразы. Сань не понимает ни слова, но тут до него доходит, что принц велит ему рисовать.

Сань не движется. Он слышит собственное дыхание, он уверен, что не сможет ни рисовать, ни написать хоть что-то.

— Картина, — говорит господин Мадсен Йоханнес на своем ломаном китайском.

Сань замечает, как придворная дама обтирает одетого в белое мальчика там, где Сань коснулся его руки. Это приводит в чувство, и Сань склоняется над столиком. Без всякого плана его рука макает кончик кисти в тушечницу, и только в тот момент, когда он сгибает руку в запястье и касается бумаги вершинкой пучка из козьей шерсти, он понимает, что собрался нарисовать. Он никогда раньше не рисовал такого, но девять мазков — и готово. Большая белая птица, которую они с Ингеборг видели на озере, когда были в лодке.

Сань решается поднять взгляд на принца Кристиана, возвышающегося на фоне неба. Над сверкающими на красной униформе золотыми орденами — большие усы, темные волосы разделены четким пробором и лежат по обе стороны головы, слово два листка на рисунке. Вид принца внушает трепет, но что-то в его взгляде roвopит совсем иное, чем такая манера держать себя. Кисточка в руке Саня снова движется. Он выводит иероглифы рядом с птицей и протягивает рисунок принцу, склонив голову. Принц что-то говорит.

— Что тут написано? — спрашивает господин Мадсен Йоханнес.

Сань смотрит на него и отвечает:

— Птица летит так высоко, насколько могут видеть люди.

Господин Мадсен Йоханнес говорит что-то по-датски, но, очевидно, не переводит. Принц коротко отвечает, разворачивается, и вот уже королевская семья удаляется.

Сань на мгновение откидывается назад на стуле, положив ладони на колени. Он остается один. Мельком видит, как Хуан Цзюй показывает гостям выступающих на сцене, видит и господина Мадсена Йоханнеса, тенью следующего за благородным семейством. Все вокруг поворачиваются в их сторону, а Сань встает и идет в противоположную. Общий переполох он использует для поиска записок, просунутых через решетку. Но заметив, что охранник оставил свой пост у входа в городок, Сань решается: выходит из ворот.

Выходит из Тиволи и идет в Копенгаген.

Ингеборг приносила ему выпечку. Ее карты были нарисованы на бумаге, пахнущей хлебом. Наверняка она работает с хлебом. Датские слова и выражения мешаются у него в голове и во рту. Чтобы спросить у прохожих, он складывает пальцы и показывает на свой рот.

— Фуд, — говорит он. — Брэд[12].

Кто-то торопится мимо, не глядя на него. Кто-то смеется. Кучер сердито кричит с дрожек. Но вот какой-то мужчина указывает ему дорогу.

Когда Сань сворачивает за угол, он видит вывеску: королевская корона над чем-то похожим на змею, кусающую собственный хвост. Вывеска выдается из фасада в тридцати метрах дальше по улице, по, уже сделав несколько шагов, Сань по запаху понимает, что это, должно быть, здесь. Справа над головой звонит колокольчик, когда он открывает дверь.

Он узнает аромат хлеба, обычно исходивший от Ингеборг, но за прилавком стоит высокая и худая темноволосая девушка.

— Ингеборг, — говорит он.

У девушки розовеют щеки. Она указывает на торт на витрине.

— Ин-ге-борг, — Сань выговаривает имя так хорошо, как только может.

Девушка кричит что-то, чего Сань не понимает. Она оглядывается через плечо.

— Ингеборг.

Появляется рыжеволосый молодой парень. Лицо его покрыто веснушками, закатанные рукава белого халата обнажают толстые красные руки. Сань пробует объяснить, что ищет Ингеборг. Парень говорит что-то. Повторяет. Его слова звучат как отказ, к тому же он выглядит так, будто вот-вот поднимет Саня в воздух и вышвырнет из булочной.

Сань разворачивается и уходит.

Он протискивается мимо запряженной лошадьми повозки мусорщика, с задка которой свисают мешки, лопаты и грабли. Ищет другое здание с такой же короной и змеей на фасаде. Когда он находит другую булочную, то видит в витрине хлеб в форме змеи, но и здесь нет Ингеборг. Рассматривает здания поблизости и замечает позолоченную бычью голову над витриной. Мясная лавка. У быка большие черные ноздри и круги под глазами. Сань смотрит на куски неизвестного красного мяса в витрине, потом спешит дальше.

В Копенгагене полно лавок, продающих хлеб. Наверное, на каждой улице есть булочная. Сань пробует и в третьем месте. Его ноги ослабли после дней, проведенных в постели. Он пытается стоять как можно прямее. Вспоминает легенду, которую рассказал ему отец, когда он был подростком.

Фа, подмастерье сапожника, влюбился в прекрасную дочь герцога. «Ни за что на свете!» — отрезал герцог: конечно же, подмастерье не пара его прекрасной юной доченьке. «Но если ты раздобудешь черную жемчужину, что лежит на вершине горы, так и быть, моя дочь будет твоей», — вдруг добавил герцог.

У Фа ушло полгода на то, чтобы добраться до горы, а когда он взглянул вверх, то понял, что еще больше времени займет восхождение. Но Фа был молод, силен и решителен, и он взобрался на самый верх.

Прошло уже больше года, однако он так и не нашел черную жемчужину. Наконец до него дошло, что большая гора — лишь одна из тысячи подобных гор. И все же он не сдался и покорял гору за горой, пока однажды не случилось — он нашел черную жемчужину. Теперь он мог жениться на прекрасной юной дочери герцога.

Улыбаясь и насвистывая, Фа направился домой. К тому времени ему исполнилось сто сорок четыре года.