Не то что бы я страдал, однако хотелось бы, чтобы поскорее всё закончилось, хоть с каким-то, но желательно положительным, результатом. В город пришла летняя жара, а я торчал здесь, не двигаясь никуда и не приходя ни к какому из нужных мне итогов.

Я думал об Элфи. О том, кому из знакомых мог сообщить Голова о моих проблемах и сообщил ли? Об Оделии. Порой я называл себя дураком, что сам отказался от того, чтобы узнать, где она с братом обнаружила Когтеточку, которого за все века не смогли найти даже столь ушлые ребята, как Светозарные.

Как это получилось у Рейна?

Слепая удача? Иначе возможно ли на территории в тысячи квадратных лиг, среди до сих пор неизведанных земель, обнаружить останки сгинувшего предка?

Или он знал нечто, что решил скрыть от меня? Ключ, место, точку среди белых слепых пятен Ила?

А может быть его прокляла Одноликая, раз позволила сделать то, чего не мог никто из ныне живых и уже давно умерших? Рейн и Оделия нашли Когтеточку, но, как и предсказывала Фрок, это не принесло им счастья.

Никому из нас не принесло.

И это знание сгинуло вместе с ними, если только я не пойму своё наследие, найденное в оружии Рейна. За время… скажем так, ограничения в передвижениях и действиях, я сто раз передумал, стоит ли мне вставать на эту дорогу? И иногда был уверен, что пойду своим путём, а порой мне начинало казаться, будто бросить всё, на что они потратили жизнь – по меньшей мере предательство.

И надо довести дело до конца.

Ещё я думал об Иде. Пожалуй, я начинаю скучать без общества Кобальтовой колдуньи и с каждым днём всё сильнее. Очень надеюсь выйти отсюда прежде, чем она решит, что я совершенно забыл о ней.

Но кое-что за окном планомерно рушило мои надежды, показывая иную изнанку жизни. Хм… простите… смерти.

Конечно же, смерти.

Там, на толстой ржавой цепи, слабо покачивалась клетка из стальных плоских прутьев, где уже не жил, но всё ещё существовал персонаж, обглоданный птицами до костей. Я, в минуту слабости, подумал, что стоит дать этому неизвестному имя, но он оказался тем ещё невоспитанным парнем, ветер то и дело приносил мне запах, так что я довольно быстро поменял своё решение.

Перебьётся.

Казалось бы, чего легче. Просто закрой окно. Однако жара, навалившаяся на Айурэ всей своей благосклонной тяжестью, куда худшая пытка, чем покойник в клетке. Так что я оценил чувство юмора тех, кто меня сюда поселил. Отель с видом на обед чаек – лучшего не придумать, дери меня совы. Мол, живёшь в удобствах, но поразмышляй об этом бедолаге, возможно, что в скором времени ты, как и он, поменяешь место жительства на куда менее комфортное.

Риттер Удо Траугесланд заглянул ко мне в гости впервые. Не то что бы я скучал, точнее – совсем не скучал без компании этого въедливого унылого субъекта, но всё же для разнообразия было приятно увидеть кого-то знакомого в моём маленьком гнёздышке.

Он был как всегда прям, точно палка, в белом парике, с серым лицом и застёгнут на все пуговицы, словно боялся сквозняков и летний зной совсем не трогал его.

Вместе с ним в комнату зашёл могучий мужчина с тяжелой челюстью и необъятным животом.

– Риттер Люнгенкраут, – начальник Головы чуть склонил голову, приветствуя. – Позвольте представить вам риттера Овербека. Он ваш защитник.

Мы с защитником уставились друг на друга с довольно одинаковыми эмоциями. Грубо говоря, мы выразили обоснованное сомнение. Я – что он в состоянии меня защитить. А он – что меня можно защитить. Риттер Овербек явно считал, что я уже по макушку оказался в Гнезде и вырывать меня из когтистых лап Птиц не имеет никакого смысла. Слишком уж они цепкие, эти лапы.

– Очень рад, – сказал я дежурную фразу, сохраняя всю свою любезность, и обратился к Траугесланду с вопросом:

– А мне так нужен защитник?

– Это ваше неотъемлемое право, как риттера. Государство обязано предоставить вам его, иначе мы нарушаем закон.

– Полагаю, не стоит спрашивать, почему защитника предоставляет государство, а не выбираю я сам, – я позволил себе весёлую улыбку. – Полагаю, риттер Овербек тоже из Фогельфедера.

– Дело щекотливое и мы не хотим, чтобы человек со стороны знал нюансы.

– Понимаю. Но я желаю отказаться от защитника.

Их брови чуть поднялись, а в глазах толстяка появилось даже некоторое облегчение, но, к его чести, он действовал по правилам до конца:

– Я бы советовал этого не делать, риттер. Если причина в том, что Фогельфедер…

Он осёкся, когда я приподнял руку, чтобы сказать:

– Уверяю вас, любезный риттер, дело не в Фогельфедере, чью работу я бесконечно уважаю, и не в вас. Просто полагаю, что в данной ситуации защита не будет иметь значения. Мы лишь начнём тратить больше времени, отчего все участники устанут ещё сильнее, в них появится масса раздражения и желания закончить суд побыстрее, со всеми вытекающими для меня последствиями. Давайте улучшим им настроение, сократив часы мучений.

Удо кашлянул в кулак:

– Вас не ведут на суд, риттер. Всего лишь на беседу. Несколько человек желают услышать вашу версию событий, прежде, чем принимать хоть какие-то решения.

Свою версию событий я за эти недели успел рассказать уже не раз и не два. Совершенно разным господам, задававшим мне по кругу одни и те же вопросы, пока у меня не отсох язык. Так что я предоставил присутствующим полюбоваться моим крайне унылым выражением лица, говорившим, насколько сильно я желаю в очередной раз топтаться на месте, в особенности, когда писари внесли каждое моё слово, включая печальные вздохи, в толстые книги протоколов допроса. Но, как понимаю, эти «несколько человек», что теперь желают на меня посмотреть, слишком важные персоны, чтобы разбирать буковки и листать бумажки.

Ну, а насчёт слов «принимать какие-то решения» – звучало многообещающе. Это сулило мне как полную свободу с салютом почётного караула гвардии лорда-командующего (ага, размечтался), так и прямой путь в узкую клетку за окном и, вполне возможно, без выселения прежнего жильца.

– Когда должно произойти сие прекрасное событие?

– В ближайшие полчаса.

– Риттер Траугесланд, это маловероятно. У меня нет подходящей одежды, я не брит. Риттер не может появиться перед высокими чинами, точно какой-то бродяга.

– Разумный аргумент. Цирюльник уже ждёт. Одежда тоже готова, – он был очень предусмотрителен. – Что-нибудь ещё?

Я желал ящик кремана и кутить на столах «Пчёлки и Пёрышка» с Тиа и Ретаром до самого утра. Но вряд ли Фогельфедер намерен удовлетворять столь экзотические капризы. Так что скромно промолчал.

Зал, узкий как пенал, с высоким потолком, украшенным лепниной в виде гигантских солнцесветов, был пронзён солнечными лучами. Они залетали в огромные, распахнутые из-за жары окна с восточной стороны и вылетали через западные, теряясь среди парка, нагревая его, так что сюда проникал запах смолы, эвкалипта и самшита.

Чарующе. Куда лучше, чем вонь старых костей.

На невысоком подиуме, за массивным столом, на котором находились чернильницы, стопки бумаг и хрустальные графины с водой, восседали четверо.

Человек моего возраста, с золотистыми вихрастыми волосами, остриженными по военной моде. В серо-голубом не парадном мундире, с серебряными эполетами полковника одного из гвардейских полков лорда-командующего. Его красивое лицо портил широкий шрам от сабельного удара, прошедший через весь лоб, скулу и часть левой щеки.

Рядом с ним господин лет сорока. Высокий (если судить по тому, что, сидя, он был выше всех остальных), гладко выбритый, с густыми бровями, сметливыми ярко-голубыми глазами, и крупными кулаками. Его я знал, хоть мы и не были знакомы. Лорд Авельслебен собственной персоной. Он пришёл не в военной форме, снял сюртук, как видно не желая страдать от жары, оставшись в жилете и сорочке.

Старик, ближе к семидесяти. С надменным лицом, жёлтыми от табака усами, больными артритными пальцами. При парике. На камзоле, ловя солнечные лучи, сверкала драгоценными камнями массивная звезда ордена. В наградах, как военных, так и гражданских, я не очень силён, в связи с чем просто заключил, что эта игрушка на груди вещь особенная, слишком уж сияли на ней бриллианты.

Четвертым слушателем оказалась женщина. Она чем-то напоминала мою бабку – такой же въедливый взгляд из-под очков, с той лишь разницей, что была лет на двадцать помладше и стриглась коротко, не по моде Айурэ. Словно бросала вызов всем, кого это могло касаться.

Слева, в уголке, за отдельным маленьким столиком, расположился неприметный субъект, вооруженный пером – секретарь, собравшийся внести для истории каждое золотое слово, выпавшее из уст столь уважаемой публики.

Удо Траугесланд, вошедший вместе со мной, прошёл к столу и занял свободный стул, с краю, став пятым.

Мы с риттером Овербеком разместились на лавке, перед «высокой» комиссией вершителей чужих судеб.

Так как это был не светский приём, никто не стал представлять нас друг другу. Они-то уж точно знали, кто я такой и по какой причине оказался здесь, дери их всех совы.

А я – перебьюсь.

Я поклонился, меня удостоили кивками все, кроме старика.

Пока они внимательно слушали, что негромко говорил им Авельслебен, я шепнул Овербеку:

– Помогите понять, риттер. Кто эти достойные личности? Я знаю лишь представителя Дома Грача.

Защитник с какой-то неприязнью покосился на Авельслебена, ответил едва слышно и быстро, не называя имён:

– Пожилой риттер – глава городского совета Айурэ, Дом Стенолаза. Женщина – декан Школы Ветвей, колдунья. Тоже Стенолаз. Молодой человек (это он о золотоволосом) – личный поверенный лорда-командующего. Наблюдатель.

Итого у нас тут представители: от Великих Домов и армии, города, колдунов, Фогельфедера и из дворца Первых слёз. Не хватает только какого-нибудь завалявшегося суани от Светозарных.

Был бы полный набор опасных существ, от которых стоит держаться подальше любому мало-мальски разумному человеку.

Удо Траугесланд попросил меня рассказать о том, что случилось. Я мог оттарабанить историю, словно дятел по дереву, даже задом наперёд, ибо вранья в ней почти не было. Недоговоренности и умалчивания – сколько угодно, но вранья, на котором меня можно было поймать – считайте, что и нет. Моя история выглядела гладкой, словно спина угря.

Даже если её слушать не в первый раз, всё равно соскальзываешь, ибо любая попытка зацепиться и поймать меня на «горячем», имеет такой же шанс на удачу, как учить колибри управлять плугом.

И пока моя тактика срабатывала.

Я всего лишь подозреваюсь, а не обвиняюсь. Поэтому здесь я, скажем так, гость. Благо, права риттеров имеют очень много преимуществ. И теперь решается – снимут ли с меня подозрения или переведут их в обвинения, со всеми вытекающими неприятными последствиями: арест, обыск дома, настоящие допросы и быстрый путь к чайкам.

Я рассказывал историю нашей встречи с Оделией от и до. Опуская лишь то, что принёс ей руны, и что она говорила о своём путешествии. Я не отбрасывал шанс, что кто-нибудь из них потянет за невидимую ниточку, которая приведёт их к Лиаму, продавшему мне пару пластинок, но этого так и не случилось. Так что пока – пусть пойдут и проверят мою историю. Свидетелей наших разговоров с Оделией не было.

Живописно поведал и о бое со Светозарным. И как чудом сбежал. Собственно, изо всех сил строил из себя человека, попавшего в переделку (что недалеко от истины).

Затем начались вопросы, и больше всего усердствовал желчный старикан, попытавшийся порицать меня:

– Вы связались с опасным человеком, риттер. Преступницей. Чудовищем. Порождением Ила. О чём вы думали, когда шли на это преступление? И почему, если уж не виновны, сразу не сообщили о встрече с ней?

Какие интересные громкие слова. Я по сути человек миролюбивый, но иногда на моём языке появляются острые лезвия:

– А в Айурэ теперь преступлением считается встреча с родственницей? По какой причине я должен был доносить о встрече с ней и, главное, кому? Насколько я помню, ни в одном новостном листке не было написано, что она преступница или опасна, или что о её появлении следует незамедлительно сообщить первому постовому грачу. Даже больше скажу, про ритессу Лил не было написано ничего и нигде. Никто не объявлял её угрозой обществу. Я счёл, что раз она свободно перемещается по городу, то у тех, кто её проверял после Ила, нет к ней никаких вопросов.

Удо Траугесланд посуровел, когда мяч от игры в донг оказался не то, чтобы на его стороне поля, а прямо в сетке. Уголок рта у лорда Авельслебена дёрнулся, столь незаметно, что только по чистой случайности можно было понять, что он скрывает улыбку.

Старик нахмурился и сказал с неожиданной злобой, поворачиваясь к другим:

– Риттер ткнул нас носом в ошибку, скажем так. И поручусь, что он не ошибается. Любезные, как можно было упустить подобное, имея на руках всю информацию?! Эта… с вашего позволения «ритесса» совы знают сколько лет провела в Иле, появилась при странных обстоятельствах, и кое-кто из экспертов даром клюёт своё зерно, раз он не увидел под милой оболочкой опасное для города чудовище!

Золотые слова он произнес, дери меня совы. Они запустили мою мысль и, кажется, спустя месяц, я понял, что сии судьи желали бы услышать. Скажу им об этом, как только представится случай.

– Они наказаны? Те, кто не оценил угрозу? – между тем, продолжил старик.

Представитель Школы Ветвей поёрзала на стуле, произнесла негромко и мелодично:

– Даже спустя века, мы всё ещё слишком мало знаем об Иле.

– Преступно мало! – поддержал он её, вяло махнул больной рукой, мол, продолжайте.

– Не все проявления Ила и магии могут увидеть даже эксперты. Вспомните способности Честного Лорда. Он занимал тела других людей, становился ими, и никто, даже Когтеточка, не мог почувствовать и распознать такой подлый ход. Иногда следов просто не остаётся. Колдуны работали с ритессой Лил со всей ответственностью, они действовали по стандартным протоколам и вынесли заключение, которое не вызвало ни у кого сомнений.