«Я читал Уильяма Сарояна, когда слишком уставал читать серьёзные вещи».

Господи, я слишком устал для серьёзных вещей.

Я увлёкся рассказом Мертона о Гарлеме и почти не заметил, как прошло три часа.

Почти.

В участке становилось людно — очередь нерезидентов за водительскими правами, паспортами, помощью. Вид у них был запуганный и подавленный.

Добро пожаловать в страну ста тысяч приветствий.

Два здоровенных копа втащили пьяного, который орал:

— Керри выиграет всеирландский чемпионат!

Когда они тащили его в камеру, он заметил меня и завопил:

— Я знаю тебя! Ты пьяница!

Я не ответил.

Один из полицейских съездил ему по голове, и он заткнулся. Нерезиденты сделали вид, что не заметили; они учились правилам игры.

Наконец молодой полицейский подозвал меня и сказал:

— Он вас примет.

И добавил с усмешкой:

— Простите, что заставили ждать.

Ага.

Меня пропустили в кабинет Клэнси. Он был ещё больше, чем я помнил, и увешан наградами, грамотами, почётными знаками. Он был в полном параде: парадная форма, нашивки. Он сильно располнел, выглядел как толстый Будда в форме, только без умиротворения. На его массивном столе лежала кипа папок и стояла фотография в рамке: он сам, его жена, я полагаю, и маленький мальчик. Перед столом стоял жёсткий стул, и я посмотрел на него.

— Даже не думай, ты здесь не задержишься настолько, чтоб прогреть задницу, — сказал он.

— И вам доброго дня, суперинтендант.

Он рявкнул:

— Парень, даже не пытайся острить, я вышвырну тебя отсюда в два счёта. Я думал, ты свалил в Америку и мы наконец от тебя избавились.

Я одарил его своей лучшей улыбкой. У меня отличные зубы, влетели в копеечку после того, как один тип выбил мне старые железным прутом.

— Меня отвлекли.

Он откинулся в кресле, оглядел меня с ног до головы, потом сказал:

— Слуховой аппарат! Похоже, слушать ты лучше не стал. Чего тебе надо? И покороче.

Я рассказал ему о письме, показал его.

Он рассмеялся, не от души, а от злорадства, и спросил:

— Сам написал, Тейлор?

Я досчитал до десяти, потом сказал:

— Полицейского Флинна убили, прямо как там сказано.

Он швырнул письмо обратно мне.

— Несчастный случай, наезд. Это то, из — за чего ты тратил моё время?

Я попытался вспомнить времена, когда мы были друзьями, но это было слишком давно.

— Вы хотя бы проверите? — спросил я.

Он встал. Несмотря на вес, он всё ещё внушал страх. Сочась враждебностью, он сказал:

— У нас серьёзные дела, а не эта ерунда. Послушай моего совета, Тейлор. Вали в Америку или куда подальше, в этом городе, в моём городе, для тебя ничего нет.

Я тоже встал.

— А если будет ещё одна смерть, что тогда?

Он покачал головой.

— Давай, проваливай отсюда. Выпей или что — то в этом роде, на это ты ещё годишься.

У двери я сказал:

— Благослови вас Господь.

Он показал на мою книгу и добавил:

— Из — за этого дерьма ты и стал никем.

6

И остави нам долги наши

Судья М. Хили был полной противоположностью так называемому «судье — вешателю».

Он перегибал палку в другую сторону настолько, что это стало притчей во языцех. Защитники его обожали, а обвинение ненавидело и презирало. Мотивация у него была одна: жажда известности. И вторая: он сам был адвокатом и его так часто осаживали, что он решил добиться своего другим путём.

Это приносило ему желанные заголовки и раздувало его эго. За последние полгода перед ним предстали:

Жестокий насильник. Приговор: два года условно.

Священник — педофил. Приговор: консультирование.

Истязатель жены. Приговор: шесть месяцев общественных работ.

Пьяный водитель, сбивший насмерть молодую женщину. Приговор: реабилитация.

Возмущение, конечно, было, но недолгое и быстро забывалось.

Отстранить судью в Ирландии — всё равно что пытаться остановить дождь в Голуэе. К тому же он был ярым сторонником правительства, и в преддверии выборов его положение было незыблемым.

И самоуверенным.

Чрезвычайно.

На обвинения он отвечал:

— Тюрьмы переполнены. Я даю этим людям второй шанс.

И это ни разу не лишило его сна.

Он снимал роскошную квартиру в центре города и использовал её для развлечения всё возраставшего числа женщин, искавших его экспертного мнения. Жизнь была прекрасна, и он знал, что это лишь вопрос времени, когда его назначат в Верховный суд.

В ту пятницу он закончил заседание рано. Он был судьёй, мог заканчивать, когда пожелает. Он предвкушал вечер с изысканной едой, выдержанным коньяком, звонком от главного партийного организатора правительства и молодой леди, которая позже подудит в его фанфары.

Он добрался до квартиры, чувствуя себя властелином мира, и потёр живот в предвкушении того, что сулил вечер. Налил себе коньяку, покрутил в бокале и издал глубокий ааах удовлетворения. Когда коньяк согрел желудок, он пошёл в спальню переодеться во что — то свободное и удобное.

Он чуть не выронил бокал, увидев болтающуюся посреди комнаты петлю, и голос произнёс:

— Ты всё — таки станешь судьёй — вешателем.

7

Режим дзен

Я пил кофе в торговом центре на площади Эйра, прислушиваясь к разговорам вокруг. Главной темой было отравление системы водоснабжения. Почти четверть города обратилась в больницы с диареей и рвотой, некоторые школы закрыли. Зараза длилась до двух недель, и наконец власти объявили, что вода заражена, и предписали не пить её.

Я подумал: И только теперь нам говорят?

Подозревали паразита в воде. Проводились тесты, а пока, предложили они, кипятите всю воду или пейте бутилированную.

Другими словами, они понятия не имели и просто прикрывали свои задницы.

В супермаркетах закончились запасы, и они в панике пытались завезти бутилированную воду из соседних городов.

Я понятия не имел, как мне удалось избежать заразы. Поскольку я был трезв, меня, конечно, не мучило обезвоживание, и в воде как таковой я особо не нуждался.

На меня упала тень, я поднял взгляд и увидел Стюарта, моего бывшего наркодилера, отсидевшего шесть лет. Я помог раскрыть убийство его сестры, и он чувствовал себя обязанным. Он стал учеником дзен и пытался приобщить меня.

Ага.

Тюрьма закалила его, но он маскировал это дзенской хренью. Глаза у него были с гранитным блеском, говорившим об обратном. Я не знаю, были ли мы друзьями, но нас что — то связывало.

Он сказал:

— Мистер Тейлор, не возражаете, если я присоединюсь?

Я указал на пустой стул, и он сел одним плавным движением. На нём был очень дорогой блейзер, вязаный галстук, ослепительно белая рубашка и серые брюки, выглядел он процветающе. Я понятия не имел, чем он теперь занимается, но это явно хорошо оплачивалось. Я спросил, не хочет ли он чего — нибудь, и он процитировал:

— «Богат тот, кто доволен своей участью».

Я вздохнул:

— Буду считать, что нет.

Ему было около тридцати, но в нём чувствовалось что — то от человека гораздо старше. Тюрьма старит так, что это не всегда заметно глазу.

Я спросил:

— Как так вышло, что ты ни с кем не связан? Не женат даже?

Его это позабавило, как и почти всё, что я говорил. Он ответил:

— «Сначала нужно познать себя, прежде чем строить отношения с другими».

Господи.

Я попробовал снова:

— Ты производишь впечатление человека, который себя очень даже хорошо знает.

— Внешность обманчива, Джек, и, если позволите мне быть столь прямолинейным, в этом всегда была ваша слабость. Я стремлюсь найти внутреннюю суть.

Мне надоела эта херня, и я сказал:

— Есть шанс, что ты заговоришь как нормальный человек?

Его это ещё больше позабавило, и он спросил:

— Как поживает ваша подруга, женщина — полицейский? Ридж.

Я сказал, что она пьёт, и он заметил:

— Возможно, ваш собственный... э... жизненный опыт мог бы пригодиться?

Моё лицо сказало ему всё.

Он подался вперёд.

— У меня есть для вас новости, которые могут либо утешить, либо глубоко огорчить, и я долго медитировал, прежде чем решился поделиться ими с вами.

Я сказал:

— Стюарт, единственное, что меня теперь по — настоящему удивит — это хорошие новости, хотя я не уверен, что узнаю их.

Проигнорировав мою иронию, он сказал:

— Это по — настоящему меняющие жизнь новости, и я хочу убедиться, что ты сможешь с ними справиться. — Он уставился на меня, оценивая моё состояние, и спросил: — Когда маленькая девочка выпала из окна, Джек, что ты делал?

Это была главная трагедия моей жизни. Я присматривал за маленькой дочкой моего лучшего друга, отвлёкся, и она выпала из окна. Моя жизнь тогда фактически закончилась, как и жизнь её родителей, Джеффа и Кэти. Джефф стал бездомным, а Кэти исчезла. Возможно, это она застрелила моего приёмного сына, Коди.

Стюарт сказал:

— Мне жаль воскрешать такую боль для тебя, Джек, но не случилось ли так, что ты задремал, когда присматривал за ней?

Это было возможно, но я начал заводиться и закричал:

— Какого хера это меняет? Я не уследил, а Серена...

Я не мог произнести её имя, сказал:

— Малышка выпала из окна. На что ты, блядь, намекаешь?

Он выждал, потом сказал:

— А что, если её кто — то вытолкнул?

Я был ошеломлён, потом разъярён. Я чуть не бросился на него, прорычал:

— Ты с ума сошёл? Это была моя вина. Я живу с этим каждый день, а теперь ты несёшь эту чушь.

Он положил руку мне на руку, но я стряхнул её.

Он сказал:

— Джек, ты мой друг. Зачем мне нарочно тебя расстраивать?

Господи, я чувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы.

Я так долго нёс епитимью, что слёзы больше не были частью ежедневного маршрута.

— Что за хрень? — спросил я.

Он выдохнул и сказал:

— Одна моя бывшая клиентка была в реабилитационном центре и жила в одной комнате с женщиной. Ты знаешь, полная честность и искупление, вся эта хорошая карма, — часть программы? Эта женщина сказала, что сама вытолкнула своего ребёнка из окна и позволила другому взять вину на себя.

Меня будто грузовик переехал. Я заикаясь выдавил:

— Кэти?

Он кивнул.

Я не мог в это поверить.

— Это невозможно.

Он тихо предположил:

— Разве тогда не было исключительно жарко? Жара, если я правильно помню. И ты только что выкарабкался после тяжёлого дела. Разве не возможно, что ты задремал на пять минут?

— Господи всемогущий. — Все эти годы такой агонии, вины — и зря? — Зачем? Зачем ей это делать? Она обожала этого ребёнка.

Он выждал, потом сказал:

— У маленькой девочки был синдром Дауна. Её мать, возможно, решила, что ей будет лучше в ином мире, где ей не будут причинять боль и насмехаться. Это не редкость.

У меня голова шла кругом, я выплюнул:

— Она угрожала убить меня. Она позволила своему мужу скатиться на дно, а сама всё это время была виновата. Сука, как она могла?

Он сказал:

— Отрицание — очень сильный инструмент, Джек, а Кэти ведь была наркоманкой, верно?

Я сказал:

— Я её, блядь, убью. — Я имел это в виду. Я почти ослеп от слёз и ярости.

Он подождал, потом сказал:

— Не думаешь, что она делает это с собой сама, каждый божий день?

Всё моё тело начало трястись — от гнева, боли, замешательства и ужасной пустоты и потери.

Стюарт полез во внутренний карман пиджака, достал маленький конверт и скользнул им по столу ко мне.

— Прими одну из этих крошек, и тебе станет легче. Не больше двух в день.

Мне хотелось сказать: Засунь свои таблетки себе в задницу. Но я алкаш, и, как любой аддикт, открыт для всего, что меняет сознание. Последние годы моего пьянства были посвящены онемению. Я больше не искал радости или веселья. Я пил, как сказал Экслей, чтобы просто «приглушить свет». Книга Фреда Экслея «Заметки фаната» была почти настольной книгой любого пьющего, и, хотя в книге слова немного другие, смысл именно этот. Свет годами светил слишком ярко и, увы, не ослеплял меня, а позволял видеть всё слишком ясно. Не было большего проклятия.

Я достал таблетку. Она была большая и чёрная, и я поднял брови.

— Чёрные красавицы, — просто сказал он.

Я должен был спросить:

— И они правда красавицы?

Он выдавил жёсткую улыбку, без тепла. Стюарт давно растерял тепло; ближе всего к нему была его странная дружба со мной. Из динамиков играла музыка, заиграла Snow Patrol с песней «Set The Fire To The Third Bar». Адское название и адская песня.

Стюарт спросил:

— Вернёшься к своей работе, полагаю?

Расследованиям.

Я сказал:

— Как только Ридж встанет на ноги, я сматываюсь отсюда.

Как любой бывший зэк, его глаза постоянно бегали, проверяя выходы, людей, оценивая угрозу. Я понял, как это грустно, но верно: из тюрьмы можно выйти, но она никогда не отпустит тебя.

Он сказал:

— Если понадобится помощь, я доступен. И, как ты знаешь, я знаю всех, в том или ином качестве.

Я показал ему список, и, в отличие от Клэнси, он не отмахнулся.

— Судья вчера покончил с собой, — сказал он и ввёл меня в курс дела, добавив: — У него на шее висела табличка с печатными буквами: Я СОГРЕШИЛ.

Господи Иисусе.

Я сказал:

— Это тот же язык, что и в письме.

Он изучил список, потом спросил:

— Есть идеи, кто это может быть?

Я покачал головой.

— Дай — ка я покопаю.

— Заплатить? — спросил я.

Снова эта ледяная улыбка.

— Конечно.

Потом, прежде чем я успел что — то сказать, он добавил:

— Дай — ка я поделюсь с тобой своим дзенским учением.

Ах, блин.

Я сказал:

— Я лучше заплачу тебе, ну, наличными.

Он уже встал.

— Наличные не вечны. Думаю, мы оба это знаем.

8

Англо — ирландцы

Я только подошёл ко входу в свою квартиру, как подъехал БМВ, прямо как в кино или плохом романе, с визгом тормозов. Дверь открылась, и вышел, как сказал бы Микки Спиллейн, громила. Это был один из самых крупных мужчин, каких я когда — либо видел, а учтите, я в молодости тренировался с полицейскими с Мидлендса, а они ребята здоровенные. Этот был ещё крупнее.