Глава семнадцатая

Свечи в высоких подсвечниках догорали; некоторые уже погасли. В зале совета Старейшин пахло горячим пчелиным воском. Люди сидели сгорбившись, опустив головы и сжав руки. Слышалось только ритмичное дыхание.

Давно наступила ночь, но люди продолжали сидеть. Они ждали, слушали себя в поисках ответа, искали, что должен означать сон Йесефа.

Наконец, Клемор поднял руки и начал выпевать молитву.

– Peran nim Panrai, rigelle des onus Whist Orren. Entona blesori ama till kor des yoel belforas. – Он пел на древнем языке Арига. «Царь царей, чье имя Всевышний, твой слуга вечно восхваляет Твое имя».

Трое других медленно подняли головы и посмотрели на Клемора. Он молился с закрытыми глазами, подняв руки по обе стороны лица.

– Говори, старейшина Клемор. Поведай, что тебе открылось, – тихо попросил Патур.

Остальные кивнули и откинулись на спинки стульев; молчаливое бдение закончилось.

Клемор, по-прежнему с закрытыми глазами, начал говорить.

– Река – это Истина, а вода – Мир, – сказал он. – Река течет по земле, давая жизнь всем, кто ищет ее, ибо Истина – это жизнь. Надвигается буря войны, ее зло оскверняет воду. Истина отравлена ложью, она больше не слышна. Когда гибнет Истина, Мир высыхает, земля умирает. И штормы войны несутся над землей, заполняя небо облаками смерти, пыльными облаками. Затем злая тьма покрывает все, затмевая свет Добра.

Ребенок, кричащий во тьме, – это Дитя Света, потерявшее отца, путь праведности. Меч отца – это уничтоженное знание, Истина. Но есть те, кто не сдается смерти и тьме, кто все еще помнит Реку, Воду и Живую Землю. Они – плачущие люди. Их слезы – это молитвы Святых, оплакивающих пришествие Зла.

Молитвы все звучат, они и становятся Мечом Света, то есть Верой. Меч поднимается на Тьму Зла, потому что он живет Духом Всевышнего. Меч надлежит передать ребенку, но увы! Ребенок побежден Ночью и унесен водой Зла.

Клемор закончил толковать сон. Тогда заговорили все разом. Все были согласны с толкованием. Голос Йесефа покрыл остальные голоса.

– Братья, мы не должны забывать, что сны могут иметь несколько значений, и все эти значения истинны. Я не сомневаюсь, что толкование, которое мы только что услышали, действительно от Всевышнего. Но меня беспокоит кое-что.

– Что же? – спросил Джоллен. Он сделал жест, предлагающий Йесефу говорить свободно. – Говори. В конце концов, это твой сон.

– Я чувствую, там есть еще опасность, пока не названная.

– Сон и без того ужасен, Йесеф, – сказал Патур.

– А мое толкование – ясное предупреждение, – добавил Клемор.

– Да, это предупреждение. Предупреждение о том, что будет, – медленно сказал Йесеф, – но кроме того, это предупреждение о том, что происходит прямо сейчас.

– Ты правильно заметил, Йесеф. Я тоже так считаю. – Джоллен ободряюще коснулся его плеча. – Нам было дано толкование, чтобы мы могли быть готовы к тому, что произойдет. Но в этом сне содержится указание на то, что опасность уже сейчас нависла над нами. – Клемор кивнул, а Патур подергал себя за бороду. – Скажи нам, что делать прямо сейчас? Что подсказывает тебе твое сердце, Йесеф?

– Я не знаю, Патур. Но меня мучают дурные предчувствия. И эти мучения только усилились, пока мы сидели здесь. – Он оглядел остальных старейшин. – Если верить моим чувствам, мы должны молиться за Дитя Света, которого воспитали в своей среде.

– Кого ты имеешь в виду, Йесеф? – спросил Клемор.

– Квентина.

– Квентина? Но он же в Аскелоне.

– Именно о Квентине я и думаю. И о Толи тоже. Они отчаянно нуждаются в помощи.

– У сна нет завершения. Вполне может статься, что именно сейчас наши молитвы нужны для того, чтобы придать ему полноту? – Джоллен поочередно осмотрел коллег. Я тоже обеспокоен сном Йесефа. На мой взгляд, его финал все еще под вопросом. По-моему, стоит объединить наши души и души наших людей, чтобы он завершился так, как решил Всевышний.

– Твои мысли – мои, – сказал Йесеф.

– Тогда незачем терять время. Помолимся. – Джоллен поднял руки и закрыл глаза. Остальные последовали его примеру.

Спустя время в храмовом зале слышался лишь шепот молитв старейшин, возносящихся к трону Вист Оррена.

Занимался рассвет. На востоке небо уже розовело. Но рассвет принес холод. Горизонт окрасился в серо-красные тона, все в природе сделалось тусклым и задумчивым, хотя небо над храмом оставалось ясным.

* * *

Утром ветер изменился; Толи сразу заметил это, хотя лежал связанный рядом со своим хозяином. Жизнь в Квентине едва теплилась. Несколько раз за ночь Толи приходилось прикладывать ухо к груди Квентина, чтобы понять, жив ли он еще.

В лагере солдаты готовились к дневному маршу. Толи ничего не упускал из вида. Он понял, что их в этот переход брать не собираются. Несколько солдат готовили веревки, рядом стояли трое стражей. Они поглядывали на пленников и каждый такой взгляд сопровождался крайне неприятными ухмылками. Толи понимал, что они готовятся к казни.

От костров по лагерю стлался белый дым. Стражи, приставленные к пленникам, сменились. Они следили за ними всю ночь, и теперь отошли поесть. После обеда народ соберется посмотреть на казнь. Это для солдат хорошее развлечение перед маршем.

В последние минуты жизни Толи молился за своего хозяина, тот не мог даже помолиться за себя.

Отвлек его от молитвы сильный пинок в спину. От удара он перевернулся на спину и увидел над собой великана, тупо смотревшего на него. В руках у солдата был боевой топор. Шириной лезвие топора было как раз с туловище человека.

Гигант с лицом, изуродованным шрамами, указал на пленников и зарычал. Охранники схватили их и потащили на луг, где расположилась армия. Им приходилось проталкиваться через толпившихся солдат. Многие собрались смотреть на казнь.

Толи и Квентина бросили на краю широкого кольца, образованного щитами. В центре стояли две лошади, одна головой на восток, а другая на запад. Между ними лежал моток веревок и два каких-то тяжелых предмета. На противоположной стороне круга стоял черный конь без всадника. Конь мотал головой, дергая за руку солдата, державшего уздечку.

Толи смотрел. Ряды солдат раздвинулись, открылся широкий проход для человека в нагруднике из бронзы и таком же шлеме. На гребне шлема трепетали два больших пера, подобные крыльям. С одного плеча свисал плащ. Из-под него выглядывал сильно изогнутый меч. Толи не сомневался, что пришел военачальник.

Офицер подошел к черному коню. Двое сопровождающих тут же бросились перед ним на землю: один упал ниц, второй встал рядом на колени. Начальник сел в седло, использовав людей, как ступеньки, и поднял руку.

Толи с трудом сглотнул. Он бросил последний взгляд на Квентина, лежавшего без сознания на земле рядом с ним. «Спи, Кента, – прошептал он себе, – и ничего не бойся. Я пойду впереди тебя».

Но всё вышло не так, как он ожидал. По знаку командира вперед вышли два солдата, один из них нес тыкву, полную воды. Они без церемоний перевернули Квентина на спину; пленный застонал. Толи напрягся, пытаясь выпростать руки из-под веревок, и тут же получил удар по голове от стража позади него. Солдат с тыквой встал на колени над Квентином, приставил сосуд к его носу и вылил.

– Он же захлебнется! – закричал Толи и получил еще один удар по голове. Он продолжал бороться с путами, но получил удар ногой по ребрам.

Квентин и впрямь задохнулся и закашлялся. Вода полилась изо рта и из носа. Он очнулся, отплевываясь. Его веки дрогнули, и он обратил мутный взгляд на Толи.

– Мой друг...

Квентин с трудом разжал губы и проговорил:

– Мне жаль. – Он, казалось, понимал, что с ними происходит.

Обоих пленников рывком подняли на ноги, Квентина пришлось поддерживать двум хмурым солдатам. Один из них попросту ухватил пленника за волосы, чтобы стоял прямо. Командир подал второй знак, и внезапно за спинами пленников началось волнение. В круг бросили третьего пленника. Им оказался солдат, связанный по рукам и ногам.

– Один из тех, кто нас сторожил, – прошептал Толи. Он посчитал, что командир решит казнить его первым.

Солдата был серого цвета, его била крупная дрожь. Пот стекал по лицу, изборожденному фиолетовыми рубцами. Видимо, его сильно избили недавно. Несчастного схватили на ноги двое других стражей и сноровисто раздели догола, распарывая одежду ножами. Зрители смеялись. Солдата вывели в центр круга, где его поджидал меж двумя лошадьми гигант с широким топором.

Узника повалили на землю, привязали к тяжелым брусьям, брусья привязали к лошадям, и по сигналу медленно повели коней в противоположных направлениях.

Великан стоял наготове. Веревки натянулись. Жертву приподняло с земли, солдат повис на веревках, его тело медленно растягивалось. Лошади почувствовали сопротивление, пошли резвее. Человек ужасно закричал. Над кругом слышался звук рвущихся суставов и связок. Когда жертва издала последний крик, великан, быстрый как молния, крутанул широкий топор над головой и обрушил вниз мощным ударом.

Тело, перерубленное пополам, даже не дрогнуло. Удар едва не свалил лошадей, когда натянутые веревки ослабли. Солдаты кричали одобрительно и бряцали оружием.

Толи испуганно взглянул на Квентина, видел ли он? Но Квентин просто смотрел перед собой, и Толи не понял, наблюдал ли он за казнью. Глаза хозяина ничего не выражали.

Командир приказал снять труп с рамы, а затем неторопливо подъехал туда, где стояли Толи и Квентин. Толи стиснул зубы и упрямо смотрел вперед. Командир взглянул на пленников и что-то сказал. Язык был незнакомым. Толи поднял глаза, вызывающе прищелкнув языком. На короткое мгновение их взгляды встретились. Военачальник выхватил плетку и ударил Толи по лицу, раз, два и три. Кровь хлынула из раны над глазом. Командир рявкнул, бросил быстрый взгляд на Квентина, но тот, казалось, все еще не понимал, что происходит вокруг него. Затем предводитель развернул коня и поскакал обратно к центру круга.

Он медленно оглядел круг солдат, а затем произнес короткую речь, наверное, ругался на стражу, чуть не позволившую пленникам сбежать. Дослушав, солдаты начали готовить раму к продолжению. Толи считал, что настал последний момент. Он закрыл глаза и вознес молитву о силе и достоинстве в момент смертной муки.

С другой стороны круга послышался звук рога. Толи открыл глаза и стал смотреть на далекие холмы и лес. Он не хотел, чтобы последним его воспоминанием был разрубленный труп. Жалел он только о том, что не смог утешить хозяина в последний момент его жизни, не мог даже сказать, что гордится самообладанием Квентина. Впрочем, это было уже неважно. Квентин, наверное, поймет, что чувствует друг.

Солдаты схватили его под руки и потащили вперед. Сердце бешено забилось в груди, зрение обострилось до предела. Он видел каждую травинку под ногами, и каждый листок на ветке ближайшего дерева. Казалось, время замедлило ход. Он переставлял ноги, прекрасно осознавая каждый уходящий момент, он всматривался в него, смакуя каждое уходящее мгновение. Теперь он поднимал ногу, делая шаг, и шаг оказывался очень долгим, не делая уступать право движения другой ноге. До человека с топором оставалось еще двадцать шагов, и каждый из них длился бесконечно.

Он ощущал воздух, наполнявший легкие: чувствовал его вкус, покалывающую свежесть, когда он входил в горло. Чувствовал солнце на шее и думал, что если постарается, сможет сосчитать каждый луч. Как странно, подумал он, что каждый нерв его существа, полный жизни, так близок к смерти.

Затем его неприятно поразила следующая мысль. Ведь в таком состоянии он сможет увидеть клинок палача, когда он будет опускаться, сможет почувствовать, как растягивается каждая мышца, сопротивляясь лезвию топора, как кости выходят из суставов; услышит, как ломается собственный позвоночник. Все это он увидит и ощутит в последний миг жизни, пока жесткий топор врывается в его плоть. И он успеет увидеть себя разрубленным пополам, почувствует, как его внутренности вываливаются наружу. Он познает собственную смерть в ее самом неприглядном виде. Он умрет не мгновенно, как может показаться тем, кто наблюдает за казнью. Он умрет мучительно медленно. Постепенно. Понемногу, часть за частью, кусочек за кусочком.

Глава восемнадцатая

– Сегодня вы лучше выглядите, чем последние недели, сир. – Дарвин не сразу подошел к Королю, сначала он понаблюдал за ним с другого конца сада. Эскевар тихо сидел на небольшой каменной скамье среди буйного цветения. В королевском саду нашлось место растениям и кустам из самых отдаленных концов королевства и даже из-за его пределов.

Король взглянул на своего врача, и тень озабоченности сошла с его лица.

– Благодаря моему доброму отшельнику, я пока еще озадачу этот мир своим существованием.

– Довольно странно вы выражаетесь, сир. – Дарвин, прищурившись, внимательно посмотрел на Эскевара, – мне казалось, что сегодня вполне подходящий день, чтобы просто порадоваться жизни, а мрачные раздумья подождут.

– Тогда мой врач плохо меня знает, сэр. Не могу я радоваться в то время, как мои люди, по моему приказу, кстати, терпят лишения за границей.

– Сейчас самая середина лета! – сказал Дарвин. Ему тоже стоило усилий сохранять веселый тон; он чувствовал бы себя куда уверенней, будь Квентин и Толи здесь поблизости. – Не удивлюсь, если им оказывает гостеприимство какая-нибудь из приморских деревень.

Эскевар серьезно покачал головой.

– Понимаю, ты хотел бы меня подбодрить, но у тебя не получилось, Дарвин, хотя за попытку благодарю. Я хорошо знаю, что в Менсандоре что-то не так. Очень не так.

Дарвин подошел к монарху и тронул его за плечо. Король посмотрел в глаза отшельника и слабо улыбнулся.

– Сир, я тоже чувствую, как по земле ползет страх. Иногда мое сердце неожиданно трепещет, а то холод охватывает, когда я сижу в своей комнате перед огнем, и я знаю, что по этой земле бродит некто, кому мир не по душе. Боюсь, скоро нам придется познакомиться с ним поближе. И ничего хорошего нам это не сулит. Однако я помню, что с нами Бог, и никакая тьма не может лишить нас Его благоволения.