Дарвин отошел в сторону, глядя на королеву и умирающего Короля, чувствуя, как горе сжимает сердце.

– Боже Всевышний, – молился он, – Ты даешь людям жизнь и забираешь обратно, когда настает срок. Все живое послушно Твоим велениям. Но нам горько видеть, как заканчивается жизнь. Злая болезнь поразила нашего Короля, душит его в смертельных объятиях. Разомкни их, дай ему дышать свободно, верни ему его любимых и его королевство.

Тихая молитва Дарвина возымела действие лучше целебного настоя. Подул легкий ветерок, он принес из садов снаружи за стенами аромат роз. Пошептался в углах комнаты и затих.

– Дарвин, смотри! – воскликнула Алинея. Она сжимала руку Эскевара, стоя на коленях возле постели. Король молча смотрел то на нее, то на отшельника влажными от слез глазами.

– Освальд! – позвал Дарвин. Камергер королевы, жавшийся у двери, испуганно шагнул в комнату. – Принеси бутылку с моего стола!

Обеспокоенный слуга выскочил из комнаты так быстро, что Дарвин произнес «Поспеши!» уже ему в спину. Вскоре он вернулся и подал бутыль отшельнику.

Отшельник вытащил пробку из бутылки и вылил примерно полстакана в горло Короля.

На этот раз Эскевар глубоко закашлялся, закрыл глаза, словно пережидая приступ боли, и сказал еле слышным голосом:

– Неужели я так низко пал, что меня травят в собственной постели?

– Он жалуется. Это хороший знак. – Королева вопросительно посмотрела на отшельника.

– Моя госпожа, в настоящий момент он в безопасности, но это еще не значит, что он здоров. – Дарвин начал сбрасывать с кровати покрывала из шерсти и меха. – Но тут есть и моя вина. Возможно, Король не дошел бы до такого состояния, если бы я был повнимательнее. Госпожа моя, нам надо его поднять.

Алинея с сомнением посмотрела на него.

– Ты считаешь, что это нужно?

– Нужно. И немедленно. Нам важно сохранить оставшиеся у него силы. Он должен встать, тогда, возможно, сил прибавится. Помогите мне поставить его на ноги.

Они посадили безвольного Короля, он стал на удивление легким. Поддерживая его под руки, они стащили его с кровати и босыми ногами поставили на пол.

– Аааа! – Эскевар вскрикнул от боли.

Королева бросила обеспокоенный взгляд на Дарвина, но тот только кивнул, как будто говоря: «Продолжаем, так надо».

Осторожно, шаг за шагом, они повели его по комнате, останавливаясь возле каждого окна, позволяя ему перевести дыхание. Голова Короля не держалась, он едва ли сознавал, что с ним происходит.

Однако к полудню Эскевар двигался уже намного свободнее, хотя все еще придерживаясь за руку королевы. Лоб у него блестел от пота, а морщинистое тело сотрясалось от мучительных приступов сильного кашля. От истощения он иногда терял сознание.

Дарвин и Освальд отнесли его обратно в кровать. Алинея смотрела на это, заламывая руки.

– Думаю, теперь он будет крепко спать, поскольку устал. А потом разбудим его и покормим. После еды будет ходить до заката. Я буду с ним всю ночь. – Дарвин отошел от кровати Короля и покачал головой. – Как я не уследил? Когда он успел так далеко ускользнуть?

– Твоей вины здесь нет, – Алинея нежно тронула Дарвина за руку. – Ты и так сделал все, что можно, а сейчас и вовсе спас ему жизнь. – Королева вымученно улыбнулась. Она тоже устала.

– Бог вовремя открыл мне глаза, моя леди. И за это я ему благодарен. Но работа не окончена. Он очень слаб, а сил у него всего ничего.

– Иди поешь, Дарвин. Тебе ведь тоже понадобятся силы, как и всем нам.

* * *

Квентин заворочался на земле. Острая боль засела в боку. Один глаз распух и не открывался, во рту ощущался привкус крови, видимо, не все зубы целы, десны пульсировали тупой болью. Он медленно поднял голову и огляделся.

Дым от горящего города все еще висел в облаках. Облака были низкие и почти волоклись по земле, от дыма щипало глаза и текло из носа. Солнце взошло недавно, яркий красный шар просвечивал через дым, висевший в воздухе, и стекавший по склонам оврага, где его бросили.

Солдат неподалеку заметил движение Квентина и ткнул его в плечо древком копья. Квентин снова опустил голову и замер, он увидел то, что хотел. Большая часть солдат ушла, осталась лишь охрана для пленников, или пленника, потому что Толи Квентин не увидел.

Пошевелить пальцами не получилось, они онемели. Его связали надежно. Обе руки были заломлены за спину и связаны вместе; петля проходила вокруг его шеи, а другая – через ноги. Любое движение рук или ног затягивало петлю вокруг шеи. Но Квентину все-таки удавалось повернуться так, чтобы оценить обстановку.

Не иначе как Бог явил милость, только благодаря ему молодой человек оставался живым. Когда его схватили, то избили так, что он потерял сознание почти сразу. Когда он лежал там, где упал, хмурый воин занес над ним топор с двойной кромкой. Квентин видел, как лезвие прочертило дугу к его сердцу. Но что-то, или кто-то остановил воина. Начался ожесточенный спор. Квентин не понимал ни слова, но и так было ясно, что речь идет о его судьбе. Солдат с топором почему-то желал убить его на месте, но другой ссылался на приказ командира. Он взял верх в споре. Квентина связали и бросили на землю. Он лежал и думал, что его ждет. Впрочем, долго ждать не пришлось.

Простучали копыта. Началась какая-то суета, резкий голос, судя по тону, выкрикнул приказ, и два мрачных воина грубо поставили пленника на колени. Командир приказал что-то еще, и Квентину резко откинули голову, ухватив за волосы. От боли он зажмурился, а когда снова открыл глаза, оказался лицом к лицу с командиром. Военачальник холодно рассматривал его. Одет он был причудливо, в боевой наряд из бронзы, ловившей блеск встающего солнца. Кожа у него была под стать – красноватого цвета. Кольчуга, штаны с поножами, шлема нет, длинные черные волосы зачесаны назад и заплетены в длинную густую косу, спускавшуюся на спину. К седлу был приторочен длинный изогнутый меч, причем клинок был в крови.

Широкая в боках лошадь военачальника тряхнула заплетенной гривой и громко фыркнула. Один из солдат, державших Квентина, что-то сказал.

Квентин даже не представлял, что это за язык. Естественно, он ничего не понял. Но догадаться было нетрудно: солдат рассказывал командиру об обстоятельствах пленения.

Военачальник внимательно слушал, иногда задавал вопросы. В какой-то момент Квентину показалось, что на лице командира мелькнула искра интереса. Он отдал очередной приказ, и двое солдат бросились вперед, чтобы развязать ноги пленнику. Квентина подняли и куда-то повели. Военачальник смотрел ему вслед, а потом пришпорил коня и поскакал вниз по оврагу.

Квентина вытащили на крутой берег высохшего ручья. В дыму, стлавшемуся по полю, он увидел множество солдат в одинаковой грубой темной одежде, вооруженных боевыми топорами с двумя лезвиями. Они сгрудились вокруг нескольких больших повозок. На одну они складывали свое оружие, с другой повозки солдатам раздавали большие корзины. Каждый хватал свою корзину и спешил к тлеющим остаткам Улема.

Квентина подвели к одной из повозок и поставили возле большого колеса, ростом даже выше, чем он сам. Путы сняли, но тут же привязали к колесу за запястья и лодыжки. Он мог только наблюдать за оживленной деятельностью в руинах. Из дыма то и дело выбегали солдаты с мешками зерна и бочками с вином. Продукты всего города сначала сложили в большую кучу, а затем грузили на телеги и куда-то увозили. Солдаты с корзинами отправлялись в холмы на север. Корзины были тяжелыми, мужчинам было тяжело, и Квентин гадал, что такого может быть в этих корзинах.

Наблюдения за происходящим не могли отвлечь его от мыслей о Толи. Он очень боялся, даже больше, чем за собственную безопасность, узнать что-нибудь о судьбе джера. Его друг и слуга исчез. Существовало лишь два возможных объяснения: либо Толи убит и тело его лежит без погребения на дне оврага, либо хитрому джеру удалось бежать. Квентин молился, чтобы Толи спасся.

Послышался длинный звук рога, и мимо фургона проскакала шеренга людей на лошадях. При каждом из них имелся топор и щит, на поясах висели изогнутые мечи. Лошадей защищали кожаные нагрудники, спускавшиеся почти до земли. На копытах закреплены заостренные шипы, а пара таких же шипов торчала из налобных пластин каждой лошади.

Кем бы они ни были, – подумал Квентин, – к войне они хорошо подготовились.

Всадники проехали, и вслед за ними покатилась его повозка. Квентин закричал, думая, что о нем забыли, но его крики вызвали у солдат только смех. В следующий момент он понял, что о нем не забыли, но теперь передвигаться он будет таким мучительным образом, на вращающемся колесе.

Глава четырнадцатая

Йесеф сидел во дворе на скамейке, свесив голову на грудь. Мягкое вечернее солнце только что зашло за холмы Декры, по небу разбежались оранжевые облака, вечерние тени потихоньку затапливали чисто выметенный двор уважаемого старейшины. Рядом с ним молодое лавровое деревце тихонько шелестело жесткими листьями. Негромкая ритмичная мелодия накрывала двор, как нежные лепестки цветущих яблонь.

Чашка с питьем так и стояла нетронутой на скамье. Послышались легкие шаги и шорох одежды. К Йесефу подошла жена Карилл и остановилась возле скамьи. Йесеф ощущал душевную теплоту, идущую от нее, даже когда она просто стояла рядом.

– Муж устал, – сказала она. – Пойдем, дорогой, ужин готов. – Ее голос был таким же легким и успокаивающим, как ветерок, игравший в листве дерева.

Йесеф поднял голову, и она увидела по глазам, что старейшина с трудом возвращается в реальность. Глубокие морщины избороздили чело, вокруг глаз разбежались морщинки маленькие. Он посмотрел на жену и улыбнулся, только улыбка была грустной.

– Муж, что случилось?

– Мне приснился сон, – просто объяснил Йесеф.

– Это он так встревожил тебя? В нем не было света?

– Вы, женщины, все видите. Да, это был сон тьмы, видение. Я видел… – начал он и замолчал. – Нет, я не стану рассказывать, что увидел. Мне надо подумать.

– Вот за едой и подумаешь. Пойдем, ужин остывает.

Она повернулась и пошла обратно к дому. Йесеф смотрел ей вслед, думая, как ему повезло найти такую мудрую женщину, готовую разделить с ним старость. Он прошептал молитву, благодаря Вист Оррена за посланную удачу. Затем он медленно встал и последовал за ней.

За едой Карилл внимательно наблюдала за мужем. Он ел без аппетита, рассеянно ковыряясь в тарелке. В мерцающем свете свечей Йесеф еще глубже погрузился в размышления. Дважды он подносил еду ко рту, но рассеянно возвращал ее на тарелку.

– Йесеф, – тихо проговорила Карилл, – ты плохо ешь. Это сон настолько тебя расстроил? Не хочешь рассказать мне, расскажи Старейшинам.

– Да, придется. – Он тут же встал и пошел к двери, но остановился и повернулся к жене. Они видела только темный силуэт на фоне вечернего неба. Кажется, он снова пришел в себя. – Я хочу созвать совет. Сегодня вечером. Не жди меня, любовь моя. Возможно, я поздно вернусь.

– Как скажешь. Я найду себе работу по дому, пока тебя нет. А теперь иди. Чем быстрее ты уйдешь, тем быстрее ко мне вернется мой Йесеф.

Во внутреннем зале большого храма Арига Йесеф ждал, пока соберутся Старейшины. Он разослал гонцов – троих молодых людей, служивших в храме, за другими куратака. Пока их не было, Йесеф зажигал свечи на длинных подставках.

В центре зала стояли лицом друг к другу четыре прямых стула с высокими спинками. Йесеф занял свое место и погрузился в медитацию. Через несколько минут занавеси над входом раздвинулись, и вошел Джоллен, расправляя складки на хитоне члена совета.

– Привет тебе, Старейшина Йесеф. Твой вызов спас меня от довольно нудной работы. Я обещал перевести несколько песен для молодежи.

– Ну что же в ней нудного? Это ты сгоряча сказал. Работа важная. Так что чем скорее ты к ней вернешься, тем лучше.

– О, я действительно неправильно выразился. Я люблю детей и готов отдать им все, что угодно. Но песня, которую они выбрали, написана на старом диалекте Арига. Это довольно унылая история о несчастном мальчике, который превратился в иву, потому что постоянно жаловался. Я советовал выбрать что-то поинтереснее, но они хотят именно эту историю.

– Уверен, в конце концов, она пойдет им на пользу, – рассмеялся Йесеф. – Да и тебе работа со старым диалектом только поможет.

– Не знай я тебя лучше, – Джоллен скривился, – подумал бы, что это ты их подговорил. Вполне в твоем духе.

Следующим пришел Патур, никем не назначенный и все же глава совета. Именно он чаще всего информировал куратака о решениях Старейшин. Он был очень способным и влиятельным оратором и часто руководил богослужением в храме. Патур прекрасно разбирался в религии исчезнувших Арига.

– Приветствую вас, ученые друзья, – сказал он, поправляя мантию, которую надел ради собрания. Его глаза поблескивали в предвкушении вечерней работы, поскольку ради чего бы не собирался совет, это означало тесное общение с другими умнейшими людьми Декры. А он очень ценил такие часы.

– Привет тебе, Патур. Спасибо, что быстро собрался. Осталось только подождать... ах! Вот он идет. – Йесеф кивнул на занавеску, взмахом руки приветствуя входящего Клемора, последнего из членов совета. Он стал им недавно, после смерти Асафа, самого старого из собравшихся. Клемор вошел и низко поклонился.

– Добрый вечер, братья. Молюсь за ваше здоровье. – Остальные кивнули, и все заняли свои места.

Йесеф переводил взгляд с одного на другого. Это были его самые близкие друзья; да, Клемор прав, его братья. Он может рассказать им свой сон, и они поймут его правильно, независимо от того, что он предвещает. Он уже чувствовал себя лучше, просто находясь в их присутствии, и задался вопросом, чувствовал ли кто-нибудь из них то же самое по отношению к нему. Он предполагал, что так и было, во всяком случае, так бывало всегда, когда они спрашивали его совета. Теперь настала его очередь поставить перед ними проблему.

– Добрый Йесеф, не держи нас в ожидании. Расскажи, что тебя тревожит, ибо я вижу по твоим глазам, что твой дух чем-то обеспокоен, – сказал Патур.