(Комарово. 3 июля 1956 г.)

Дорогой Григорий Михайлович, вчера заходил Шостакович. Выглядит он очень худо, перенес на ногах воспаление легких, все время кусает себя за пальцы и стучит по виску. Был снисходителен, но ни слова не сказал о музыке к «Дон Кихоту», а я не спросил.

Пытался узнать по телефону у Нади, не видал ли кто последнего материала с каторжниками, она ничего не знает. Снимает ежедневно в Юкках натуру с утра до вечера.

Меня опять укладывали на три дня, что мне надоело. Я убежден, что будь я с Вами в Ялте или останься я в городе, то все было бы хорошо. Комарово — место для меня вредное, но сила инерции держит меня тут как пришитого. Очень огорчился, узнав, что Вы себя плохо чувствуете. Москвин ходит. Решительно отказывается ехать в санаторию в Мельничные Ручьи, а ищет комнату с пансионом, которых в окрестностях Ленинграда не существует. Я пытался найти ему комнату вблизи ВТО[236], где он мог бы кормиться, но это не удалось. Разговаривал с ним несколько раз по телефону. Тон обычный. Не то фельдфебель, не то Вольтер. Дембо считает, что он скоро может приступить к работе. Относительно скоро. Кажется, он говорил: в октябре.

Дом Творчества[237] разрушен до основания, отчего гостей у меня не бывает. И это раздражает меня больше, чем избыток гостей.

Работаю медленно и плохо, но все-таки работаю. Вчера заезжал в Александровку к Герману. Устроились они там, на мой взгляд, крайне неудобно. Не поймешь, где кончается территория Хейфицев и начинается Германов. Похоже на коммунальную квартиру. Но Герман прочел мне начало повести, очень хорошей. Просто отличной. Написано в полную силу, как в юности. Вот и все новости.

Целую Вас. Привет всему семейству. Пишите, пожалуйста. Очень прошу.

Е. Шварц.