Г. М. Козинцеву.
(Ленинград) 1 июня [19]55
Дорогой Григорий Михайлович — я все еще лежу, таков приказ врачей. После Вашего отъезда сделана была третья кардиограмма. Дембо и Резвин[211] устроили у меня нечто вроде консилиума и, сопоставляя все данные, пришли к заключению, что инфаркт все-таки был. Четвертая кардиограмма показывает улучшение. В пятницу, третьего, предстоит еще одна. Резвин обещает, что разрешит перебраться в Комарово, если будет она пристойна. А Дембо решительно заявил по телефону, что об этом и думать нечего. Вот тут и решай. Я-то убежден, что ничего у меня нет и не было, но анализ крови, температура, которая иной раз продолжает подниматься, пугает врачей, а больше всего Катерину Ивановну, которая велит их слушаться. Вот Вам полный отчет о моем здоровье, согласно Вашему распоряжению.
Художественный совет был крайне доволен сценарием, о чем Вы знаете, вероятно. Москвин звонил мне и в течение 15-ти минут доказывал, что начало следует сделать грубее. Смешнее. А то получается однообразно. Державин[212] написал отзыв роскошный. У меня от Художественного совета были двое: Гомелло и Чирсков[213]. Повторили все то же, что слышал я непосредственно после заседания по телефону от Шостака. Решено просить увеличить размер сценария до 3200 метров.
Москвин утверждает, что в теперешнем его виде в нем 5000 метров. Шостак[214], что четыре с чем-то. Он проиграл весь сценарий от начала до конца и подсчитал метраж каждой сцены. Эрмлер[215] же утверждает, что все это неверно, и можно уложиться в 2700.
Чирсков утверждает решительно, что можно сократить сценарий, не удаляя ни одной сцены. Внутри сцен. Вот, кажется, и все.
Ваше письмо получил я сегодня. Уже начал было беспокоиться — не свалились ли Вы? Читая, очень смеялся и зависть одолевала меня. Я с таким наслаждением ходил бы шесть дней! А меня не пускают. Ваше описание гостиницы — гениально. Я с наслаждением экранизировал бы его. Боюсь, что к 15-му меня в Ялту не пустят.
Шостак в Москве... Что-то будет! Целую Вас. Привет Валентине Георгиевне и Саше.
Ваш Е. Шварц.