Да, он был очень красив, этот экспресс, люди на полях бросали работу, глядели ему вслед. К счастью бы на нем только и ехать, да мне так и чудилось. Ко всему международный вагон был почти пуст, и я, дав проводнику пятьдесят рублей, занял отдельное купе. Ехал в нашем вагоне генерал, широкий, простой и нервный, что было заметно по его манере рассказывать своему спутнику анекдоты. Кончив рассказ, он слегка его толкал и уходил прочь по коридору. И затем возвращался с крайне мрачным лицом. Этот тик действовал у него безотказно. Он медленно поддавался летней вагонной обстановке. Сначала она победила его до пояса — он снял китель с генеральскими погонами и надел пижамную курточку. Потом снизу — он снял сапоги и надел ночные туфли. Галифе с лампасами и на штрипках исчезли последними. С проводником я вскоре подружился. Он страстно любил свой вагон. (Поссорился с генеральским носильщиком за то, что тот недостаточно осторожно поднимает наверх генеральские чемоданы, царапает лакированные стены. Вагон только что из ремонта. Оказывается, приезжая в Москву и отдыхая положенные ему три, кажется, дня, проводник все же ездит проверять, точнее, навещать вагон. Пока вагон был в ремонте, ездил проводник в обычном международном на Минеральные Воды. Нет, не та картина!) Ремизова из тех знакомых, которых видишь довольно часто и давно, но всегда на людях, и представляешь себе, но не знаешь. При моей зависимости от людей я побаивался этой трехдневной дороги с незнакомой черненькой, сухонькой и серьезной спутницей. Но с этой стороны все оказалось проще, чем я представлял. Шостакович как-то со свойственной ему резкой, отчетливой артикуляцией и особенной манерой говорить сказал: «Афоризм Леонкавалло[40] «И артист — человек» нуждается в ревизии». Но актрис, надо сказать, это касается меньше, да Ремизова к тому же была еще и режиссер. Ехали мы по-приятельски, ходили вместе в вагон-ресторан, что я с юности любил.