(Начало января 1944. Сталинабад)

Дорогой Николай Павлович!

Из наших телеграмм Вы знаете уже, что все награждения и почетные звания получены[184]. По непонятным причинам в газетах опубликованы только грамоты. Звания обещают обнародовать дня через два-три. Но подписанный Указ о званиях передан в театр. В афишах Вы и все награжденные[185] именуются уже по-новому. Карточки всем обменены.

Так что Указ вошел в силу, примите поздравления. На днях в театре состоится общее собрание, на котором будет присутствовать Гафуров[186] (сейчас он в командировке). С неделю назад в театре был митинг по поводу награждения ряда работников ЦК и Совнаркома орденами.

Я сочинил два письма. Одно Протопопову и Курбанову[187], другое Гафурову, где работники театра поздравляли их с орденом Ленина. (...)

Гафуров сказал: «Говорят, у Вас в театре есть обиженные. Ничего. Я буду у Вас на общем собрании и все объясню. Эти звания и грамоты — еще не последние. Будет добавка».

Вот видите — театру предстоят еще радости[188].

19 января назначена премьера «Кота»[189]. Я смотрел прогон. Буду смотреть еще. Как будто все будет благополучно. Касаткин[190] работает прелестно. Все оформление сделается вовремя, почти без скандалов.

Костюмы «Подсвечника»[191] тоже шьются тихо, без истерик, и скоро будут готовы.

Вчера я смотрел репетицию «Подсвечника». Это, Николай Павлович, будет замечательный спектакль. Вот увидите. Не знаю, может быть, он испортится, когда перейдет на сцену, но в комнате я глядел и наслаждался. (...) Пьеса кажется поэтической, благородной, романтической — что и требуется. Весь адюльтер отступает куда-то далеко. Что тоже требуется. Словом — я почти уверен, что это спектакль для Москвы. Правда, мне показали только два акта с пропусками, но тем не менее все уже достаточно ясно.

«Нахлебника» и Уайльда[192] еще не видел. Но судя по тому, что оба режиссера требуют комнат для разводок — все движется у них нормально. (...) комнат, как Вам известно, нет. Но есть надежды. Упорно говорят, что дорогие соседи наши — Театр Оперы и Балета — с 25–26 января перестанут играть и уедут в Москву на декаду таджикской литературы[193]. Тогда мы репетируем, где угодно и играем каждый день. (...)

Со сборами пока что благополучно. «Неравный брак»[194], например, в воскресенье утром и вечером и в понедельник сделал три аншлага. Но когда идут сильные дожди, сборы соответственно падают.

С Домом Красной Армии помирились и дали там три спектакля. (...)

Как Вам нравится история с Николаем Волковым[195]. Он возил театральных детей на елку к летчикам и вернулся пьяным. Играл он благополучно, но настроен был агрессивно. На легкое замечание Колесова[196] обиделся. Назвал его пьяницей. Шумел. Словом — мы, собственно говоря, обязаны были по решению, вынесенному известным Вам общим собранием, уволить его из театра. Но — следствие показало, что в публике ничего не заметили. Затем — напился он впервые в жизни.

Заседали мы часа два. Осипов[197] настаивал на исключении. Но мы вынесли ему: 1. Строгий выговор с предупреждением. 2. Постановили известить Вас. 3. Окончательное решение отложили до Вашего ответа[198].

Волков был испуган, расстроен, извинялся, объяснялся. Словом, я надеюсь, что Вы подтвердите строгий выговор с предупреждением.

Радость наших пьяниц была безгранична. Совсем безгранично обрадовались бы они, если бы напился Алексей Волков[199]. Но и Николай доставил им много счастливых минут.

Как видите, замещать Вас летом было проще. Такие столпы шатаются! Настоящие же алкоголики пока что ведут себя осторожно.

Вот как будто и все театральные новости. Дома у Вас все благополучно, все здоровы. (...)

С Бонди[200] мы обсуждаем пьесу при каждой встрече, но писать еще не начали. Начал писать я. Мучительно. Но недавно. С Бонди начнем на днях[201]. (...)

Я телеграфировал Вам, что есть сведения об интересной комедии. Сведения эти я взял из телеграммы, адресованной Вам и подписанной «Герман». Если это Юрий Герман, то кланяйтесь ему и дайте ему мой адрес.

Вот и все новости.

Живем ожиданиями.

Целую Вас

и. о. худрука, завлит Е. Шварц. (...)