Пришел он скандалить к нам. И как ясно вижу я солнечный, редкий в Кирове в сентябре день. И пес по имени Цыган, прижившийся в длинном нашем деревянном двухэтажном театральном доме, гонится по длинному нашему двору за Никитиным. Меня не было дома. Я вошел в калитку как раз, когда пес, догнав, укусил Никитина за локоть. Никогда он ни до, ни после этого случая не кусался. И Никитин уже не сердито, а скорбно, как человек, преследуемый судьбой, пожаловался мне на все обиды. И я, как всегда, осудил его, но не полностью. Что-то чувствовалось все же за наивнейшим его самопочитанием, за многопудовыми, неудобопонимаемыми разглагольствованиями, от которых у самого у него тускнели глаза и лицо принимало выражение сердитое и беспомощное. Простившись с ним и вернувшись домой, узнал я, что он все недовольства свои на Письменского гораздо решительней и многоречивее, чем мне, изложил Катерине Ивановне, которая и вовсе не имела к этому делу отношения. В Горьком принялись мы хлопотать о билетах, о плацкартах в московский поезд. Никитин отделился от нас. Но всем нам дали билеты в общий вагон. Спальное место, вторую полку, уступили мы Никитину, а сами заняли сидячие места внизу. Вспоминаю все это во всех подробностях еще и вот почему. В последние дни преследует меня представление, что прошлого не существует. Что оно хуже, чем умирает, — исчезает бесследно. И от созерцания, что я стою как бы на лезвии, так как прошлого нет, что за спиной ничего, появляется чувство, похожее на знакомый мне страх пространства, страх малого пространства, тесноты. Но я вдруг утешился, так как новое представление овладело мною: рассказанное прошлое существует. В общем вагоне чувство тесноты и неблагополучия усиливал детский плач. Дети плакали сердито, и на них сердились. Напротив нас сидела женщина. Ее девочка, лет пяти, вялая, белая, с болячками на губах, спала.