12 июля (1927 г.)

Милая Верочка, самый мой любимый друг, — как Вы решили? Вы едете в Киев? Или остаетесь в Мисхоре еще на две недели?..

Я с женой и Петр Иванович Соколов с женой [...] выезжаем 22-го июля в Судак. Оттуда через две недели я уйду бродить по Крыму и зайду в Мисхор, где мне скажут: «а Макарьевы уехали!»

Мне скучно, Верочка. Здесь жарко, как в Крыму, а надо работать. Это, собственно говоря, не трудно, но очень, до крайности скучно. Невозможно себе представить, что это кому-нибудь нужно: корректуры там разные, книжки, разговоры.

Где Вы, Верочка? Заходил я к Вам в Аптекарский переулок. Ремонт на улице кончается, в окнах у Вас темно, в казарме напротив беспризорные поют «Светит месяц». Ваша квартира на Фонтанке — не кажется мне Вашей[127]. Я не привык. По-моему (так по крайней мере я чувствую, когда вспоминаю), по-моему, живете Вы в Аптекарском, а с Фонтанки только уезжаете в Крым загорать, играть в мяч, ломать палец. Верочка! Как Вы себя чувствуете, дружок? [...]

Есть тысячи вещей, которые до зарезу необходимо Вам рассказать — и невозможно. В письме это не выйдет. Я не гений какой-нибудь, чтоб описывать все, что нужно сказать Вам. Вот. Имейте это в виду. Я не гений.

Я бы с удовольствием пошел сейчас в актеры. Тогда я имел бы право поехать в дом отдыха ЦК Рабиса[128]. Это единственный дом отдыха, в который я поехал бы с восторгом.

Приехал Маршак. Около часа он строго расспрашивал меня о Елагиной[129]. Я получил от нее, от Елены Владимировны, открытку, что она едет в Коктебель, а Маршак приревновал. Видите, какое дело! Теперь, наверное, начнет он меня притеснять по службе.

Верочка милая, вы любите осень? По-моему, это отличное время года. Вдруг случится обида, вдруг действительно я приду в Мисхор, а Вы в Киеве! Если это случится, позвольте мне думать, что осенью, здесь в Ленинграде, мы останемся по-прежнему друзьями. Правда, я буду занят, как лошадь, и вы будете здорово заняты, но мы останемся друзьями, увидимся, поговорим. Верочка? Верно я говорю, Верочка? Не забывайте меня. Если Вы сразу ответите на это письмо, я еще получу ответ до отъезда. Ответьте, миленькая, будьте другом.

Те три книжки, что я сочинил при Вас для «Радуги», уже в наборе и скоро выйдут[130]. Клячко обещал послезавтра дать денег. Если не даст, может сорваться моя поездка и пропадут деньги, что я дал за билеты. Если это случится, то я действительно рассержусь. Даже ногой топну.

Я здорово приготовился к путешествию пешком (это, кстати, о ноге). У меня есть подробнейшие карты Крыма, а кроме того я бросил хромать[131]. До этих пор я написал вчера, когда получил письмо от Вас и от Гаккеля. Сегодня я получил еще одно письмо! Милая Верочка Зандберг, Верочка, друг мой — это Вы бесчувственная! Я Ваш самый верный и вечный друг. По целому ряду причин я еду в Судак — и сделаю все, что будет в моих силах, чтобы уйти оттуда в Мисхор. Я сейчас с ужасом понял, что неверно считал. Я почему-то воображал, что Вы пробудете в Мисхоре до 15 августа, — и вдруг Вы пишете, что 5-го вы уедете! Я присчитывал две недели к первому августа! У меня бывают такие припадки рассеянности, будь я трижды рыжий. Теперь надо вести дела так, чтоб к первому августа зайти к Вам.

Если бы Вы знали, дружок, как я жду Ваших писем. В субботу девятого я почему-то особенно ждал от Вас ответа на мое общее письмо. Я ничего не получил в субботу и огорчился, и подумал даже: в последний раз в жизни я затеваю переписку с друзьями — одни огорчения от этого. Сегодня я не жалею, что затеял переписку с друзьями, мой самый главный, самый важный, самый лучший друг! Мой единственный друг.

Спасибо Вам, Верочка, за Ваше ласковое и доброе письмо. Вы поправились в Крыму? Как Ваши отношения с Зонами? Пишите все о себе. Пишите подробно — ведь может случиться так, что это будет Ваше последнее письмо ко мне. Кто знает, как в Судаке устроена почта? Понимаете?

Целую Вас крепко, дружок. Обязательно пишите! Сейчас же пишите.

Е. Шварц