В. А. Зандберг (Мисхор)

Ленинград (кон. июня — нач. июля 1927)

Милая Верочка, друг детства, отрочества и юности! Вы сейчас думаете идти к морю, а я думаю только о вас, о том, что стыдно мне, старику, так быстро привыкать к людям, а вам стыдно уезжать от людей, которые привыкли, в какой-то там чужой Крым.

Как вы живете, дружок? По-прежнему худеете и поздно ложитесь спать! По-прежнему до трех часов ночи у вас сидят глупые гости? Кто строил дачу, в которой вы живете? Уж не Гваренги[123] ли? А если Гваренги, то много ли на этой даче скорпионов? Напишите мне обо всем. Зачем вы уехали? Я уверен, что эти антипатичные крымские комары мучают вас и кусают и не дают покоя, да еще жужжат при этом, как какие-нибудь гости. Стоило ли уезжать?

Я скучаю, Верочка. Вы уехали только вчера, а я скучаю, как не скучал даже на лекциях, когда был студентом юридического факультета. Мне некуда идти. Каким образом за один день в городе образовалось такое количество никому не нужных людей? Никого мне не надо. Здесь тихо, мирно, благополучно. Идут дождики. Вы увезли с собой даже хорошую погоду — это уж совсем нехорошо.

Милая Верочка, я думал сначала дождаться вашего письма, а потом ответить так или иначе, в зависимости от того, до какой степени вы позабыли меня. Как видите — я не дождался письма. Я и без письма вашего знаю, что еще в дороге я исчез из вашей памяти, как мышь, — бесследно и тихо. Еще в дороге блистательные моряки заставили забыть всех ленинградских друзей. А Крым... Ну, словом, как видите, я не дождался вашего письма и пишу глупости, потому что мне без вас скучно. Может, я чем-нибудь обидел вас? Может быть, вам еще что-нибудь подарить? Берите все, мне не жалко. Берите Неву.

Я глупо провожал вас. Я на вокзале говорил вам глупости. Я нечаянно сказал: «вы меня уже не любите, Верочка». При чем тут любовь? Я хотел сказать — вы уже забыли меня — вот, что я хотел сказать, гражданочка. А впрочем — все это опять глупости, которые я пишу, потому что без вас скучно, и я перебираю в памяти каждую секунду последних дней моей жизни.

Не гордитесь и не браните меня. Тень от ваших ресниц (это кажется из «Разбойников») — тень от ваших ресниц легла на весь мир. (Шиллер — Гаккель.)

Сегодня — это уже я пишу второй день — сегодня нисколько не веселей. Пишу я в Госиздате, в той самой комнате, где вы сидели на диване. Здесь опять много народу, и меня опять отрывают каждую секунду, а я упорно возвращаюсь к этому глупому письму. К моему единственному утешению.

Артамонова[124] деньги за «Управдома» получила. Тридцать шесть рублей. За «Петрушку» тоже скоро получит, вероятно.

Куда я поеду? В Мисхоре вы, окруженная новыми друзьями, вы встретите меня презрительным смехом, а потом начнете бросать в меня камушками. Вот вы какая, Верочка. А в любом другом месте — вас нет. Две эти простые истины меня огорчают. Куда ехать?

Осенью вы приедете веселая, вежливая, на меня — никакого внимания, на Гаккеля — тоже. Вы будете полны крымскими воспоминаниями. Только проклятому Петрову[125] вы слегка улыбнетесь — и сейчас же задумаетесь о Крыме и о тех новых друзьях, которых вы сейчас еще не знаете, но которые завтра-послезавтра познакомятся с вами (чтоб их солнце всех пожгло дочиста, негодяев).

Ну вот и все, что я хотел вам сказать, друг мой Верочка. Напишите мне хоть о погоде. Номер Дома книги — 28.

Я хотел вас попросить, чтоб вы поклонились всем, но не стоит. Не надо, чтоб все знали, что я пишу вам, а потом дразнили бы меня осенью. Я не хочу, чтоб все знали, как мне скучно, когда вас нет дома. Мне скучно, очень скучно. Даже испытанные в нашей семье молитвы к святой Цецилии[126] — не помогают. Что делать?

Целую вас, Верочка. Поклонитесь Черному морю. Оно не выдаст. Не гордитесь. Не забывайте. До свиданья.

Ваш старый друг, полный удивления перед собственной глупостью. Ваш верный друг

Е. Шварц