Это были самые отчаянные. Они вовсе не так уж спешили домой. Для них наслаждением было нарушить закон, подвигом — не послушаться. Затем увидели мы директора, задержавшего последних из беглецов. Он отчитал их громко и строго, и они поплелись обратно. И мы услышали мерный и легкий топот и шелест и увидели идущих вниз первоклассников и первоклассниц. Для них-то наслаждением являлось послушание, новостью — подчинение школьным законам. Они сияли праздничным светом первого, ничем не омраченного дня занятий. Так шли они по школьной лестнице, парами, но вдруг увидели нас, вставших им навстречу родителей. И нарушился разом весь новый порядок — дети, все забыв, бросились к нам — правда, для того, чтобы скорей-скорей рассказать об удивительных событиях, пережитых с утра. И среди них — Наташа, совсем не похожая на ту, что заплакала, судорожно обняв меня у школьной двери. Она была такой же праздничной, сияла, как все первоклассники... И мы пошли домой, переполненные впечатлениями школы, так близко вошедшей в нашу жизнь. В знакомой кондитерской на углу Литейного купили мы торт, чтобы день стал совсем уж праздничным. Так и кончилась дошкольная полоса Наташиной жизни и началась десятилетняя школьная, о которой рассказывать не берусь. Если первые годы на взгляд мало чем отличались от дошкольных, то потом завязались такие сложности, что не передать. Когда вспоминаешь, то часть отборочной работы делает за тебя память. Кроме того, я, вспоминая, отбирал, как всегда, в тревожные дни самое радостное и успокаивающее. Летнее. И радовался.