Появление новых мыслей и новых чувств до пятнадцати, шестнадцати лет не мешает у девочек существованию старых. А у мальчиков они, бывает, так и существуют с жизненным опытом до самой старости и смерти. Именно это однажды остро почувствовал я в дачном поезде, когда седые, озабоченные, трезвые колхозницы показались мне единственными взрослыми в вагоне рядом с возбужденными, выпившими, позирующими, нет, играющими различные многозначительные и многомудрые ролишки мужьями. Впрочем, это другой вопрос. А Наташа в то памятное лето, соединявшее в себе две как бы противоположные стихии — тучи, нависшие, и угрожающие, и не дающие дышать, с бушующей уже бурей, но не освежающей и не разрешающей, — Наташа, повторяю, была единственной силой чистой и ясной. Она размышляла вечерами, а я любовался удивительным зрелищем растущего человеческого сознания. Вот она сообщает, удивляясь: «Папа, все, что я делаю, — это только один раз». — «Как так?» — «А больше этого никогда не будет. Вот провела я рукой. А если опять проведу — это будет второй раз. И мы с тобой никогда больше не будем сидеть. Потому что это будет завтра, а сегодня больше никогда не будет?» И она глядит на меня, широко раскрыв огромные свои глазищи, испуганная и очарованная, как страшной сказкой, своим открытием. В те же месяцы стала она молиться или говорить заклинания — не могу найти определения. Лишенная всякого религиозного воспитания, в то лето создавала она собственную религию. Я заметил, что шепчет она что-то, готовясь уже уснуть. Она долго не хотела признаться, объяснить, что именно. Наконец узнал я, что однажды, засыпая, мечтала она о чем-то, что могло сбыться или не сбыться на следующий день. Не помню, что именно. И сказала: «Хочу, чтобы это сбылось. Да. Да» — и так и вышло. С тех пор Наташа говорила шепотом неведомому существу, не названному, но бессознательно предполагаемому: «Хочу того-то и того-то». Следовал длинный перечень желаний и сильно разросшееся заклинание. Из него я запомнил только самый конец, который запишу, вероятно, завтра.