Она сидела на высокой-высокой скамеечке, чуть сгорбившись, и глядела на меня весело, доверчиво улыбаясь, ждала, чем кончится игра. И я удивлялся и любовался ею. И ничего не произошло. Я снял ее со скамейки благополучно. Но эти несколько мгновений: ясный летний день, темная стена сарайчика, озеро, не столько видимое, сколько ощущаемое внизу, совсем близкое, доверчивая улыбка Наташи — все запомнилось, слилось в одно прочное, часто повторяющееся чувство. Чаще вспыхивает оно, когда беспокоюсь, болею душой за Наташу. Например, остро пережил я лето, скамейку, чуть сгорбившуюся двухлетнюю, легенькую, уцепившуюся руками за серую доску и доверчиво улыбающуюся Наташу, когда шел с Васильевского острова 1 марта, зная, что роды уже начались. Доверчивая улыбка Наташи вызвала еще и чувство ответственности. И я с ужасом думал, как мучается сейчас та самая девочка, что так весело поглядывала на меня двадцать три года назад. Но едва я пришел домой, как мне позвонили, что у Наташи родилась девочка, своя девочка. Однажды Кате ужасно захотелось взглянуть на Наташу. И она приехала в Разлив к тому времени, когда я должен был возвращаться в город. Так мы договорились. И мы с Наташей и ее няней пришли на станцию. В то время Наташа была острижена под машинку, налысо, как сама она называла (так решили на семейном совете, без моего участия. Вспомнили, что не стригли ее во время скарлатины) — но тем не менее Катя вполне оценила прелесть Наташиных глаз, легкость движений («как балерина»). Очень понравилась ей моя дочь. К этому времени мы с Наташей были так дружны, что уходить я мог только тайно, когда она заиграется. Иначе разражалась она неожиданным при ее мягкости и сдержанности, отчаянным, неудержимым плачем, не отпускала меня. На станции няня отвлекла ее внимание и увела. Но едва отойдя от станции, обнаружила она мое отсутствие и зарыдала в голос так громко, что замолчали пассажиры, ожидающие поезда, пошли взглянуть, что случилось. И Катя огорчилась и решила, что вернется в город одна. А я поспешил к Наташе. Она была уже на даче, играла, молча, на песочке, побледневшая, с припухшими губами.