И я до сих пор думаю: уж не воспользовался ли Сашка случаем. Это было бы вполне в духе обоих. Пустая квартира. Любопытная, холодноватая, молоденькая женщина. Сашка тех лет, словно тощий пес, охотящийся без хозяина на любую дичь. И самодовольное ощущение греха у нее. И смакование. Отсюда нежелание показываться на глаза Кате. О невинные сложности, умирающие дьяволята с тончайшими рожками! На пороге были уже новые дни, год, два, три, и не осталось ни рожек ни ножек от бесов мелких квартирных, о чем, впрочем, благодаря строгой постепенности перемен еще долго не догадывались люди. Иные думают, что живут, как жили. И до сих пор не замечают изменений, кроме разве возрастных. Итак, мы жили своей жизнью в чужой среде. По молодости лет начали даже входить в ее интересы. Помню, как шила Катюша целыми ночами приданое Дусиной девочке — Катя страдала иные ночи бессонницей. Но холодновато-враждебно-самодовольная кацмановская среда не склонна была к миру. Ляля, самая из них простая и добродушная, расспрашивала меня о семье одной детской писательницы. Расспрашивала с интересом, дружелюбно. А потом пожаловалась: «Мы были с ними так дружны — и вдруг разошлись. Теперь я даже не могу припомнить почему». И знакомое фамильное выражение самодовольства промелькнуло на ее наивном лице. «Вот такая уж у нас особенность. Сегодня дружим — завтра ссоримся». Так вышло и с нами. Ссоры не было. Но постепенно, постепенно отношения пошли ухудшаться. Помимо семейных, кацмановских, нашлись тому и другие причины. Мы были слишком уж бедны. Печка в нашу комнату топилась от Кацманов. Дров я не мог добыть, и выходило, что точный, аккуратный Костя отапливал и нас. И это, может быть, еще и обошлось бы, если бы хватило у меня духа пойти да объяснить положение дел. А я все не смел. И Костя, темный, тощенький, важный — полный духа Главной палаты мер и весов, почти перестал здороваться со мною при встречах. Женя, бедная родственница, которая и служила, и преданно обслуживала семейство Кацманов, тоже помогала охлаждению отношений.