Вежливые абхазцы расспрашивали, куда мы идем. Один, рослый, в белой черкеске, расспросив, крикнул с линейки: «Эх! Хорошие люди! Если бы не дела, с вами пошел бы». Забрели мы в бедный духан, где было только вино да фасоль в стручках, тушенная в томатном соусе. Подавали ее в блюдечках. Спали мы на полу в маленькой комнатке позади аптеки. Дождь захватил нас на шоссе, когда мы крутыми поворотами шли в гору. Мы попросили приюта в домике на горе. Старая абхазка усадила нас в чисто выбеленной комнатке. И чтобы ее не обидели, показала карточку молодого человека в военной форме: «Это мой сын, в Гаграх, в ЧК большой человек». В каком-то селенье увидели мы высокую кирпичную больницу. Коля Степанов тут выпил воды из колодца, и мы стали поддразнивать его. И Гофман через некоторое время тихо сказал жене, что со Степановым следует говорить уважительнее: он серьезный, много знающий ученый. Вообще наши спутники, особенно Гофман, иногда начинали ворчать, уставая, а я проповедовал: нельзя ссориться в дороге. Высшее спортивное достижение — дойти до цели мирно. Гофман никому не позволял подходить к краю многочисленных обрывов, встречавшихся нам на пути, и сам не подходил: не мог забыть своего приключения. Но, в общем, шли мы весело, очень весело. У большого жестяного чайника нашего в первый же день на костре отвалился носик, и вода хлынула на уголья. На месте носика остались мелкие дырочки, расположенные овально. Каждую дырочку заткнули тряпочкой. Тряпочки держали воду и не прогорали — вода их пропитывала, кипяток в кружке разливали через край чайника. Мы привязались к нашему безносому уроду, и решили сохранить его на память о поездке, и забыли на последнем привале. Плоский берег в кустах. Разведен костер. Часов двенадцать дня. Я стою и чувствую плоский берег вокруг и горы на горизонте. И чувствую всех участников похода.