Артеньев, он же Артюшка, производивший свою фамилию от слова «артист», «искусство» и так далее, наружностью никак не походил на представителя этой профессии. А походил на деревенского парня, сильно запившего в городе. Его простецкая, одутловатая физиономия выражала недоумение и застарелое раскаяние. Он не то чтобы был всегда пьян, но всегда несколько одурманен. Он ухитрялся кокаин добывать на нищенское свое жалованье и эфир. Читал много, собирал книжки, а все выглядел простоватым парнем, сбившимся с пути. Сходство подчеркивалось его немыслимой одеждой. Зловещая куртка послевоенного образца, штаны в заплатах, солдатские английские пудовые рыжие бутсы. Все мы были одеты не бог весть как в те дни, но Артюшка ходил уж совсем босяк босяком. И не мылся, от грехов своих махнув рукой на это хлопотливое дело. В театре его любили за простоту и виноватую кротость. Он единственный из нас был с давних времен актером. С самой ранней молодости. Он много рассказывал о своей актерской жизни, и казалось, что это уже древняя история, хотя было ему лет тридцать, я думаю. Вот, например, что случилось с ним в [19]13-м году во время парадного спектакля, посвященного трехсотлетию дома Романовых, в Новочеркасске. По случаю праздника были они пьяны с утра, молодые актеры. И Артюшка с таким жаром дрался с поляком на сцене, что шпага его завилась штопором, к общему восторгу публики. Это обошлось бы ему, но в последнем действии он спросил своего соседа в боярской думе: «Когда кончится эта ерунда, ведь нас на блины ждут». Казалось ему, что спрашивает он тихо, а спросил во весь голос, да еще в паузе. «Зал так и покатился, — рассказывал Артюшка. — Прибежала антрепренерша и выгнала меня из труппы. И еще сказала, что меня вышлют».