И скоро Николаев занял в труппе такое прочное и видное место, как будто давно работал у нас. О каждом из нас держал он в большой своей башке особое мнение и соответственно поступал, но его тонкая лавировка пропадала незамеченной. Коротенький, широкий, играл он с Тусузовым стариков в «Иуде — принце искариотском». Он сердился, не понимал роль, мудрил над каждым словом, а все-таки играл хорошо. Вспоминаю его так подробно, потому что жалею его. Он как-то боком прошел по жизни. После закрытия театра ушел он опять в страховые агенты. И вскоре умер. Конунга в «Гондле» играл молодой адвокат Нюма Швейдель. Он же играл судью в «Пателене». Высокий, полнеющий, со щеками синеватыми даже при самом тщательном бритье, с небольшой головой, наивный, он не был лишен дарования. Но при самом тщательном гриме из-за седых косм конунга или парика судьи вдруг обнаженно выступал полнеющий, молодой, наивный Нюма Швейдель. Но был он хороший товарищ. И наивно удивлялся он собственной впечатлительности. Он рассказывал, как стоял в Таганроге у забора тетиного дома. «И сказал тихонько: «Тетя, расскажите, [как] умер Моня. Ее сын. Мой двоюродный брат». Она стала рассказывать. Я слушаю. Вечер. Все так спокойно. А потом я пошел к дому — и упал в обморок!» И еще рассказывал Нюма, как две недели просидел в тюрьме. В корпусе напротив сидел буденновский комдив Думенко. Он сошел с ума после смертного приговора, все подходил к стене, звонил по несуществующему телефону, вызывал свою дивизию на выручку. А в камере Нюмы журналист рассказывал свою повесть: «И мы так плакали! Я не помню, про что. Помню только: речка, а у речки береза. Но мы так плакали!» И он вздыхал.