Итак, о труппе Ростовцева и Пушкинском доме. Муж Лядовой, Ермолов-Бороздин, был высок и осанист. Мои цинические соученики потешались над разницей в росте этих супругов и вечно строили предположения об интимной стороне жизни их. Он был герой и характерный. Его (как и ее, впрочем) взрослые обвиняли в однообразии. Впрочем, уже в конце сезона. Пармский, как я уже писал когда-то, поразил меня правдивостью игры своей в роли Незнамова. Он так трогательно попросил у Кручининой поцеловать руку, что я едва не заплакал. Хороша была и Борисова в роли Коринкиной. Она была изящна в этой роли, что меня удивило. Она как-то тронула меня своим изяществом в городском саду, ласково положив руку на плечо какого-то знакомого. Вру из лени. Она вела велосипед. Кто-то из ее знакомых догнал ее. И Борисова, обернувшись и просияв, положила руку на его руку, которую он положил на руль велосипеда. Всегда очень трудно описывать движение. Но это движение было так ласково и женственно, что я его запомнил на всю жизнь и боялся сейчас описывать, хотел упростить, пожалуй, не только из лени, но и от страха испортить неумелым прикосновением. И вот она была изящна в роли злодейки. Но оставалась злодейкой. Это я видел в первый раз. Дубенского хвалили безоговорочно. О Пармском говорили, что он отличный любовник-неврастеник — новое амплуа.