Габриэль

Ивар встречает меня по пути в южное крыло; на его лице — осторожное, подбадривающее выражение.

— Насколько всё плохо?

Я лишь пожимаю плечами, изо всех сил стараясь переключить мысли с того, что осталось там, в моей комнате. Её слова эхом отдаются в мозгу. «Это та часть, где я снимаю платье?» Безрассудно. Глупо. И куда более желанно, чем я мог себе вообразить. Это я, пожалуй, еще мог бы простить. Но то, что она заставила меня рассмеяться... Я заставлю её страдать за это.

— Да ладно тебе, — продолжает брат. — Не может всё быть настолько ужасно. Я видел её голограммы.

— Голограммы не... — Я качаю головой, сознание всё еще затуманено её манящим запахом. — Я тоже видел её голограммы. Это совсем не то же самое.

— И всё же. Не может она быть настолько уродливой.

— Она совсем не уродлива.

— Тогда что... О-о. — Кажется, впервые в жизни он не находит слов.

Я сжимаю губы и киваю, понимая, что мне тоже добавить нечего.

— Ну, — произносит он наконец, — это не новость. У тебя было полно красивых женщин.

«Не таких, как она», — хочется рыкнуть мне, но что дальше? Ивар потребует объяснений, и мне придется признаться: я заставлял себя сидеть напротив неё, чтобы не сорваться и не коснуться её. Что стоило мне наклониться ближе, и я словно проваливался сквозь пространство и время. Что я никогда не чувствовал себя настолько беспомощным перед собственными инстинктами, как в тот миг, когда её аромат ударил мне в ноздри — такого не бывало даже в разгар гона.

— Гейб? — окликает Ивар. Раздраженно, будто зовет уже не в первый раз.

— Что?

— Я говорю: от тебя не пахнет так, будто ты довел дело до конца.

Потому что я этого не сделал. Потому что меня, мать вашу, прервали. Потому что она смотрела на меня своими великолепными зелеными глазами, вызывая меня сделать худшее, на что я способен. Потому что она пахла лучше любой омеги в течке, которая когда-либо у меня была. Аромат на самой грани зрелости, но незавершенный, прерванный. Потому что я презираю аристократов. Они — отбросы земли, и я никогда, ни разу в жизни, не испытывал к ним ничего, кроме презрения.

Но теперь я думаю о Леннарте Ларсене, и всё, что я чувствую, — это зависть. Зависть к бете из-за его «холодной» омеги, которая вовсе не кажется мне холодной.

— Гейб? — снова спрашивает брат.

Я поворачиваюсь к нему, выдыхаю короткий смешок и говорю:

— У нас большая гребаная проблема. И мне понадобится больше времени.