«Года через три после моего поступления в Большой я получил партию кавалера на балу в “Анне Карениной” – там их четверо, каждый делает с Анной обводку. На спектакле моё волнение переросло в страх, меня колотило, ничего с собой поделать не мог. Подхожу к Майе Михайловне, подаю руку – передо мной её глаза, эти ресницы, свет рампы слепит, и я не могу сдвинуться с места. Делаю шаг – Майя Михайловна сходит с пуанта. Вскакивает на пальцы, я снова пытаюсь шагнуть, она опять падает на целую стопу. И больше мы с места не тронулись, так и простояли всю обводку.

В антракте меня вызвали к завтруппой, он сказал мне всё, что надо, и, как щенка – за шкирку, повёл на сцену. А там Майя Михайловна. Увидела нас и на колени кинулась, по полу ползает. Говорит ему: “Петя, где-то тут в полу дырка, я в неё попала, сдвинуться не могла. Он не виноват”. Но никакой ямы, я уверен, не было.

Позже она сказала мне выучить “Гибель Розы”: в Большом театре должен был быть концерт и потом сразу – гастроли в Швеции. Я взял напрокат проектор “Украина”, бобины с плёнкой, днём и ночью крутил их дома, запоминал, вслушивался в музыку. Через неделю концерт, а она молчит. Ну и я не подхожу к ней, не спрашиваю – как можно? Это же Плисецкая, понимаете? Я и надеяться перестал, у неё было ещё два партнёра – из Новосибирска (Анатолий Бердышев. – Н. Е.) и из Киева (Валерий Ковтун. – Н. Е.). И вдруг подходит сама: “Ну что, давай попробуем, что ли?” У нас было всего две-три репетиции, а номер 12 минут, всё в рапиде, поддержки медленные, должны идти без швов. И вроде я себя уверенно чувствовал, и она говорила: “Не волнуйся, всё в порядке”. Но это же не от тебя зависит, волнение-то. Очень хорошо помню, как на концерте луч света на нас упал. Кладу руки ей на талию, и её хитон начинает ходить ходуном – это мои руки трясутся. Ничего не могу с собой поделать: приседаю, поднимаю её, а у меня в теле колотун. А она потом ни слова упрёка.

“Даму с собачкой” мы готовили к её юбилею, к ноябрю 1985-го. На целое лето засели в зале ГИТИСа, музыка ещё не была написана, её Родион Константинович присылал из Литвы кусками. Мы приходили вдвоём к 11 утра, делали класс и уходили глубокой ночью – без обеда, без выходных. Майя Михайловна ставила сама, я помогал ей как мог. Иногда на нас находил ступор – никак не могли из поддержки выйти. Под конец репетиции приходил Азарий Плисецкий, снимал поставленное на киноаппарат, плёнку отсылали в Литву Щедрину, он оттуда говорил по телефону, что получилось хорошо, а что надо переделать. Он был не только композитор, он ставил балет вместе с нами. Одновременно Карден в Париже придумывал костюмы. <…>

А накануне премьеры, вечером после репетиции мне прокололи все четыре колеса. Уж не знаю, случайность ли, или доброжелатели постарались. Пока звал на помощь ребят, пока тащили машину шины менять, ноябрь, стужа, я в куртке лёгкой, приезжаю домой ночью – температура 38. Звоню Майе Михайловне. Тут же приезжают Родион Константинович с Марией Шелл. Она мне даёт большущую таблетку. Я глотаю – и с утра как новенький. Но никто не знал, хватит ли у меня сил, как всё это будет.

Премьеру танцевал, как во сне, – только рубашки успевал менять за кулисами. За 50 минут потерял пять килограммов. Мой друг сказал, что, когда закончился спектакль, он заплакал.

“Даму с собачкой” мы показали на шестидесятилетнем юбилее Плисецкой и потом танцевали года четыре: в Большом каждый месяц, на гастролях. Но я никогда не чувствовал, что этой женщине шестьдесят. Это просто Майя Михайловна».