– Вы любили танцевать с Марисом Лиепой?
– Да.
– И были даже замужем за ним?
– Вы знаете, я не была замужем. У нас был недлинный роман. Это правда. Такой маленький роман, который очень быстро кончился.
Первый раз Майя увидела Мариса на сцене Большого театра во время Декады латышской литературы и искусства в Москве. И даже опубликовала в газете «Известия» небольшую, но хвалебную рецензию о рижском балете.
Не заметить Мариса было нельзя. Белокурый красавец, танцевал невероятно, что соло, что в дуэте.
Она даже попыталась разговаривать с тогдашним руководителем балета Большого театра Петром Гусевым: а не пригласить ли Мариса в Москву? Тем более что окончил он как раз Московское хореографическое училище. И очень рассчитывал попасть сразу в Большой. Но не получилось, хотя в своём выпуске он был единственным, у которого по всем предметам – одни «пятёрки». Министерство культуры Латвии потребовало вернуться в Ригу. Мол, яркие национальные кадры самим нужны.
Но тут, как часто происходит, помог случай.
Накануне Дней культуры СССР в Венгрии Плисецкая неожиданно осталась без партнёра – заболел. И она вспомнила (да забывала ли?) о прибалтийском красавце. В Латвийский театр оперы и балета полетела телеграмма с просьбой включить Мариса Лиепу в делегацию советских артистов.
Вот что Плисецкая писала своей рижской приятельнице, балерине Пальмире Строгановой:
«В понедельник я была в Серебряном Бору с Велтой (рижская балерина. – Н. Е.). Её Гусев хочет взять в Москву на 3000 рублей. Из Ленинграда он уже взял Тимофееву, а вот Мариса никак не может взять. Все против него, и директор, и все ваши министры.
Возможно, он сейчас поедет со мной в Будапешт на “Лебединое” и “Фонтан”. Приходится много разговаривать со всякими замами и так далее. Гусев тоже помогает. Сегодня обещали послать ему вызов. Ехать придётся, вероятно, 5 марта. Я танцую “Лауренсию” первые три спектакля 26-го, 29 апреля и 4 мая. Когда буду репетировать с Марисом, не знаю. Он мне звонит каждый день. Всё время ведём переговоры».
Министерство культуры Латвии страшно сопротивлялось, не желая отпускать перспективного молодого артиста на венгерские гастроли. Боялись, что тогда Мариса точно заберут в Москву. Правильно боялись.
А вот Плисецкой можно кричать: ура! Марис тоже летит в Будапешт. Добилась.
Есть версия, что Плисецкая со свойственной ей решимостью вытащила в борьбе с чиновниками последний «козырь»: они с Марисом расписались! Без партнёра, который к тому же стал мужем, знаменитая балерина лететь в Будапешт отказывалась. А без её выступлений советский балет явно неполон. Это подтверждает и Василий Катанян, который в те годы был в курсе всех её дел. «Тогда верная своему спонтанному характеру и принципу “добродетель достояние уродов” (Бальзак), Майя пошла в загс». Конечно, Плисецкая уж если чего хотела, то преград не знала, но…
КГБ как раз не очень любил отпускать за границу артистов, которые были одновременно и семейной парой. Вдруг дружно сбегут? Впрочем, Венгрия всё-таки соцстрана…
Как бы там ни было, Плисецкая и Лиепа в Будапешт улетели вместе. Но оказалось, впереди ждало ещё одно непростое испытание.
«Чувство ответственности, волнение и радость переполняли меня, как никогда прежде, – вспоминал потом Марис. – Конечно, я знал партию Зигфрида наизусть и в своём воображении станцевал её уже сотни раз. Но увы, в Будапеште на одной из репетиций “Лебединого озера” я здорово растянул ногу. Казалось, что удача, на мгновение повернувшись ко мне лицом, вдруг отвернулась и зло хихикнула».
Судьба явно пыталась отвадить Лиепу от Плисецкой, словно зная, что ничего хорошего не выйдет.
Стремясь спасти ситуацию (не выступить знаменитая советская балерина не могла!), организаторы Дней культуры СССР стали лихорадочно подыскивать ей партнёра среди венгерских артистов. И тут Марис понял, что это не просто травма – на карту поставлено будущее.
«Я стиснул зубы. Сказал себе: “Сделаю!” Повороты, вращения, прыжки делал с другой ноги, следил за равновесием в поддержках, чтобы, упаси боже, не помешать партнёрше… И старался оставаться в “образе”, забыть про свою боль, чтобы жить на сцене жизнью своего героя… По-моему, я впервые почувствовал, что потребность перебороть себя рождает колоссальный внутренний подъём. А улыбка, скрывающая гримасу боли, намного ценнее беспечной улыбки радости…»
Он думал о ней. И Майя оценила отчаянное мужество Мариса.
В письме Пальмире она писала: «В Будапеште всё прошло очень успешно. Несмотря на то, что Марис сильно повредил ногу. Держался молодцом. Другой бы на его месте сорвал бы все гастроли».
Так Марис Лиепа вошёл в её жизнь. И не только творческую.
Из писем Майи Плисецкой Пальмире Строгановой:
«2 июля 1953 г.
Дорогая Мирочка,
спасибо тебе за заколки. Марис мне их передал. Я очень переживаю за него, что он не попал в театр. Он всем нравится, но они, то есть начальство, не хотят портить отношения с Ригой. Я говорила с Лавровским и с Мхецетели, но пока ничего не вышло. Лавровский мне сказал, что в дальнейшем, возможно, будет его брать. Я думаю, что в конце следующего сезона ему следует приехать на “просмотр”, а пока усиленно заниматься. Скажи ему об этом».
«Дорогая Мирочка!
Только что получила твоё письмо от 30 апреля. Я очень рада, что в театре теперь будут приличные ставки. Ты, как всегда, чрезмерно скромна и радуешься, что получишь около 1000 рублей. А ведь высшая 3000. Я, конечно, понимаю, что лучше ждать худшее и на справедливость не рассчитывать.
Марис был один день в Москве и сегодня уехал. Он был очень внимателен и ласков. Говорили о тебе…»
Пишет ещё что-то, потом усиленно зачёркивает. Потом опять пишет…
А далее вдруг письмо без даты. Неожиданное. Ведь до того о замужестве она не сообщала.
«Я оформила развод с Марисом и на следующий же день получила письмо от его матери, в котором она просит меня вернуть ей кольцо, которое с её согласия подарил мне Марис. Вот в таких моментах и показывают люди своё лицо. Я сразу с недоверием отнеслась к ним, но ты меня убеждала, что они милые и очень хорошие. Ну да бог с ними. Теперь я ещё больше рада, что не имею с ними ничего общего».
А уж как рада была Рахиль Михайловна! Сестра всегда любила чудить, вспоминал Азарий Плисецкий. Мама в таких случаях говорила, что Майя опять со своим бзиком. Но замужество вообще стало для близких полной неожиданностью.
Они с Марисом расписались в районном московском загсе, а после регистрации Майя привела новоиспечённого мужа домой со словами: «Мы с Марисом поженились!»
«С этим не поздравляют», – обронила Рахиль Михайловна, которая слишком хорошо знала дочь – и понимала, что всё это ненадолго. В итоге они прожили вместе меньше месяца. Разрыв был окончательным, но – без взаимной ненависти.
«11 марта 56-го года.
Дорогая Мирочка!
Только вчера Марис принёс мне от тебя письмо и пудреницу. Очень тебя благодарю за любовь и внимание, которые ты мне оказываешь. Марис говорит, что он не знал, как мне это передать, и извинялся, что держал больше месяца. Он очень хорошо танцует. Я видела его в “Щелкунчике”».
В одном из писем Пальмире Строгановой балерина писала, почему Марис не хочет возвращаться в Латвию:
«5 ноября 1956 г.
<…> Марис вчера танцевал “Лебединое” у Немировича, он уже там работает. Они им довольны. После всей истории он не хочет ехать в Ригу, говорит, что все будут смеяться над ним. Он сейчас снимает где-то комнату. Слава богу, не вижу его».
«30 ноября 1956 г.
<…> Марис снимает где-то комнату, и я его, слава богу, совсем не вижу. Он очень странный. Согласен был на все унижения, он совсем без самолюбия. Вот, кажется, и ответила на все вопросы, на бумаге трудно объяснить».
«3 марта 1957 г.
<…> В день получения твоего письма у меня был Марис. Принёс от тебя заколки. Спасибо тебе большое!»
Тон писем постепенно меняется: судя по всему, решительного «из сердца вон» не случилось. Вольно или невольно Плисецкая следит за судьбой Мариса, а он заходит к ней, привозя передачи из Риги.
И, похоже, когда молодые обиды слегка остывают, творческая страстность и способность отдавать должное таланту – эти драгоценные качества Плисецкой – побеждают. Романтические же чувства исчезнут без следа. Она не случайно скажет мне, что это был всего лишь «маленький роман», который быстро закончился.
– И вы потом с ним не поддерживали отношений?
– Нет, вы знаете, я с ним после этого много танцевала. Как раз после.
И это было не просто «после». Пика славы и признания, как считал Лиепа, они достигли почти одновременно.
Премьеры и дебюты в «Дон Кихоте», «Вальпургиевой ночи», «Лебедином озере», «Спящей красавице», «Легенде о любви», «Спартаке», «Анне Карениной» всегда сопровождали их творческие споры, поиски и находки.
Каждый из дуэтов – Ферхад и Мехменэ Бану, Дезире и Аврора, Красс и Эгина, Зигфрид и Одетта-Одиллия, Вронский и Анна (позже – Каренин и Анна) – являлся не только итогом совместной работы, но и неким творческим соревнованием, что придавало их выступлениям особый настрой.
Вот что писал об этом сам Марис Лиепа в своей книге «Я хочу танцевать сто лет»:
«Я имел редкую возможность, даже счастье так долго быть партнёром гениальной балерины. Это, конечно, щедрый подарок судьбы – быть свидетелем её триумфов. Впрочем, жизнь Плисецкой состояла не из одних только триумфов: сколько драматических, а порой и трагических моментов выпадало ей на долю из-за многочисленных травм; сколько сложных, безвыходных ситуаций пришлось ей преодолеть. Я старался понять Плисецкую и чем-то помочь ей в трудные моменты, но иногда моё сочувствие оказывалось лишним, и я, замкнувшись в себе, наблюдал лишь издали за Майей Михайловной, понимая, что нечто похожее происходит и со мной».
Он часто думал о Плисецкой. Ему хотелось ещё потанцевать вместе – в этом всегда был особый азарт. Но он был не так молод – хотя на десяток лет моложе балерины. И жил, вечно погрязший в романах с женщинами, которых то любил, то отдалял от себя. Но главное – совершенно разладились отношения с Григоровичем. Новых ролей катастрофически не было. Однажды, не выдержав, он пошёл ругаться с Григоровичем. А тот фактически выгнал, выкрикивая гневно: «Марис, я вас не вижу в этой роли!» Как уже говорилось, было у Юрия Николаевича любимое слово и «вижу» и, как приговор, – «не вижу». С какого-то момента Григорович Лиепу «не видел» категорически. А может, балетмейстер так бесился, потому что в душе осознавал: ничего подобного великой роли Красса этому танцовщику не может предложить. Он годами перелицовывает сделанное. Плисецкая в свойственной ей манере язвительно заметит: «Власть его иссушила».
Становилось ясно, что в театре места Лиепе нет. Марис не мог даже прийти на репетицию сына, который тогда уже танцевал в Большом. Пытался пройти тайно. Вахтёры знали, что «Григ» его не терпит. Однажды охранник на служебном входе и вовсе отобрал у Мариса пропуск в театр. Унижения он не пережил. Его измотанное то взлётами, то падениями сердце не выдержало. Вечером того же дня он умер.
Когда бесцеремонные журналисты в былые времена спрашивали Лиепу: «Скажите, Марис, вы действительно были женаты на Майе Плисецкой?», – он их отшивал: «Вас это не касается!» Они с Майей Михайловной дали друг другу джентльменское обещание: в публичных выступлениях этой темы не касаться.
«Всё узнаете, когда нас не станет на свете», – говорил он с улыбкой ангела Рейнского собора.
И действительно, когда Майя Михайловна вычитывала наше с ней первое большое интервью, она вдруг остановилась и задумалась.
– Не надо этого, – сказала она без объяснений.
Я заглянул в текст. Речь шла как раз о том моменте, где я спрашивал, почему же они разошлись с Лиепой.
Мариса давно не было в живых. Но она держала слово. Ей это было важно.
Теперь нет и её.
Марис восхищался Плисецкой. Хотя считал непостоянной.
«Свои недостатки Майя Михайловна сумела обратить в плюсы, сделав неким достижением. Каждый её поступок (пусть даже не самый безупречно благородный) всегда чему-то учит. Её женская месть проявляется в невероятно изящной форме. Свой статус сильной творческой личности Плисецкая подняла на необыкновенную высоту. Она требует от окружающих с пиететом и благоговением относиться к работе артиста. И она по праву заслужила такое отношение…»
А он вот так не смог, хотя, казалось бы, был сильнее. Нет, на свою творческую вершину он поднялся. И в чём-то – не без её поддержки. Удержаться не смог.
Как-то мы долго общались с сыном Мариса – Андрисом Лиепой. Это как раз тот случай, когда природе не удалось отдохнуть на детях знаменитого артиста: ни на дочери, ни на сыне. Андрис оказался не только ярким и романтичным солистом, но и успешным режиссёром-постановщиком, продюсером.
Но вот судьба – фактически все юбилеи Плисецкой последних десятилетий ставил именно Андрис: по просьбе самой Майи Михайловны. И самый последний – девяностолетие в Большом театре, прошедшее уже без неё, – тоже дело рук сына Мариса. Андрис относился к Майе Михайловне очень трепетно. Огромные букеты роз неизменно вручал, преклонив колено.
На одном из вечеров, посвящённых выходу большого фотоальбома «Ave Майя!» с редкими фотографиями Плисецкой, именно благодаря Андрису случился финал поистине роскошный.
Кода вечера: Майя Михайловна выходит на поклон в элегантном чёрном костюме и серебряных туфельках. Известно, что поклоны Плисецкой – отдельный маленький спектакль. Звучат не просто аплодисменты – овации, и она кланяется, каждый раз по-новому, по-иному. Словно признаётся в любви залу, где много её друзей и коллег. Где Людмила Зыкина, широко, по-родному обнимавшая её этим вечером, – хотя они такие разные. Где почти потерявший от болезни голос Андрей Вознесенский, прочитавший шёпотом продолжение вечных строк – «В её имени слышится плеск аплодисментов…». Где прекрасная Белла Ахмадулина с мужем-художником Борисом Мессерером. Где сотни совсем незнаменитых поклонников, пронёсших любовь к той Майечке, которую они помнят ещё с конца 1940-х – начала 1950-х…
Но тут внезапно в уже сложившийся строй финала врывается страстная мелодия «Кармен». Такая близкая и такая обжигающая. Как будто прозвучал небесный сигнал. И восьмидесятилетняя Майя, за долю секунды помолодев вдвое, вздёрнула капризный подбородок, повела обольстительно плечом, вскинула руки, сверкнула глазами… Все, заворожённо ахнув, замерли. А она двигалась легко, танцевала чуть-чуть, вполноги, и, качнув бедром, иронично улыбалась со сцены. Эти изумительные па обрушили зал, захлестнув восторгом.
– Андрис, какой невероятный финал! – говорю ему при встрече.
– А ничего в сценарии не было. Случайно получилось. Героиня вечера кланялась, волна аплодисментов вздымалась одна за другой. И в какой-то момент мне показалось: остро не хватает музыки. Что ставить, когда на выбор времени нет? «Кармен-сюиту»! Что же ещё такого, чтобы прямо в точку попасть. И Плисецкая откликнулась! Мы угадали. И это было счастье! Даже Родион Константинович потом спросил: «Вы что, договорились?» – «Да нет, конечно». – «Ну как это всё получилось?» Я отвечаю: «Мы просто поставили музыку, а Майя Михайловна включилась мгновенно.
В том же разговоре спросил Андриса, не говорила ли с ним Майя Михайловна когда-нибудь об отце – о Марисе.
– Нет, ни она, ни он об этом не говорили. У них был какой-то негласный уговор, что они об этом не рассказывают. Я так понимаю, он относился к Майе Михайловне с огромным пиететом. И передал это ощущение мне и сестре Илзе. Мы Майю Плисецкую не просто любим – это, если можно сказать, такое чувство, которое передалось от него по наследству.
И заулыбался. И улыбка эта была точно такой же влюблённой, как у отца.
– Они вошли в историю. И это главное. А всё, что было между ними, – это их жизнь. Я знаю одно: они очень уважительно и хорошо относились друг к другу. Может, ещё и потому, что оба оказались в немилости у всемогущего Григоровича. Хотя и Лиепа, и Плисецкая приложили немало усилий, чтобы его назначили худруком балетной труппы. Они явно рассчитывали на творческое долголетие в Большом. Но не случилось. И каждый из них по-своему выбирался из этой «ловушки».