Без этой женщины трудно представить жизнь Плисецкой. Она не была ни балериной, ни педагогом, ни режиссёром. Ни даже деятелем культуры. Хотя вдохновляла голоса доброй половины Серебряного века…
Если выразиться расхоже-пафосно, Лиля Брик – муза поэта-глашатая Владимира Маяковского. Ещё один поэт, нобелиат Пабло Неруда, назвал её «пурпуром русского авангарда». В этом образе – тайна, творчество и роскошь. Всё это действительно в ней было.
Но муза – всё же не профессия. Потому Лиля долгие годы жила на доходы от массового издания стихов Маяковского. В своё время Сталин внёс её в список наследников пролетарского трибуна. Пока вдруг с подачи Хрущёва условия авторского права в стране изменились и выплаты потомкам и наследникам сильно сократились. Попала под раздачу и Лиля Брик. Хотя нельзя сказать, что бедствовала и тогда. Её родная сестра Эльза Триоле периодически отправляла из Парижа в Москву посылки. Так или иначе, но в советские годы первая квартира Бриков на Арбате и вторая на Кутузовском проспекте фактически превратилась в светский и литературный салон.
Лиля Брик, овеянная, по выражению Зои Богуславской, ореолом пожизненной любви Маяковского, восхищением Пастернака, Бурлюка, Параджанова, Родченко, Симонова, Алабяна, Слуцкого, молодых поэтов и бог знает ещё кого, была центром притяжения широкого круга интеллигенции.
В доме у Лили и её последнего мужа Василия Катаняна, литератора и знатока творчества Маяковского, не только вели великосветские беседы, но и гостеприимно кормили-поили – и как! «Обеденный стол, уютно прислонившийся к стене, на которой один за другим красовались оригиналы Шагала, Малевича, Леже, Пиросмани, живописные работы самого Маяковского, всегда был полон яств. Икра, лососина, балык, окорок, солёные грибы, ледяная водка, настоянная по весне на почках чёрной смородины. А с французской оказией – свежие устрицы, мули, пахучие сыры…»
Сама Брик отводила себе роль не просто светской львицы, но и покровительницы талантов, особенно молодых. А вот как отзывалась о ней Плисецкая:
«Я таких умных женщин вообще не встречала. У неё всегда дом был полон гостей. Она изумительно слушала. Люди же говорят хором. Им даже часто всё равно, что им ответят. Иногда мне журналисты задают вопросы, хотя им не нужен ответ: они сами себе отвечают. Как хотят. Но с Лилей этого не могло быть.
Она очень всем помогала, когда за Маяковского платили авторские. Она просто швыряла деньгами. Но однажды она пошла получать в очередной раз деньги, а ей сказали: всё, гуд бай! Оказалось, Хрущёв снял все авторские. Без предупреждения. А тогда были ещё живы две сестры Маяковского, наследники Горького, Толстого. У всех отняли».
В советское время бывало и не такое. Потому в доме-салоне смиренно принимали реальность. Лиля беззлобно шутила: первую часть жизни покупаем, вторую – продаём.
Но пока до хрущёвской экспроприации было далеко. Лиля с мужем жили на полную катушку: сорили деньгами, подкармливая вечно голодную творческую молодёжь, сами не вылезали из театров и привечали дерзкие таланты. Собственно, Родион Щедрин так сюда и попал.
Тогда его, правда, звали Роберт, Робик. Это потом, когда повзрослеет и начнёт активно писать, кто-то из добрых людей, видимо, подсказал: русскому композитору хорошо бы иметь более подходящее имя. И он станет Родионом.
Работая в архиве, разбирая бесконечную переписку Плисецкой, Щедрина, Брик и Катаняна, я долго не мог сообразить, кто же этот неуловимый Робик. И только рассматривая семейный фотоальбом Щедрина, любовно сделанный мамой Конкордией Ивановной, наконец вижу: ученик такого-то класса Роберт Щедрин. Удивительно, никогда не слышал о такой забавной истории ни от Майи, ни от Родиона. Совершенно не думаю, что что-то скрывалось: видимо, настолько привыкли, что и в голову не приходило рассказывать. Когда я спросил об этом Азария Плисецкого, он сказал, что Щедрин сменил имя ещё в юности, видимо, считал, что Родион – более звучное.
Ну а знакомство с Брик-Катанянами началось, конечно же, с Маяковского. Без его имени в сердце к Лиле и подходить не стоило. В 1952-м Щедрину нет и двадцати. Студент консерватории, без конца подрабатывает, даже подыгрывает в похоронном оркестре. И обожает раннего Маяковского, просто бредит. Как-то на Оке, на летнем отдыхе, разговорился с соседом по комнате: «Любите Маяковского?» – «Да». – «Раннего?» – «Раннего». – «Первый том?» – «Первый». Тот, где любовная лирика. Этот случайно встреченный парень предложил познакомить с приятелем, Володей Котовым, тоже любителем поэзии, который жил в Москве недалеко от станции метро «Комсомольская». А Щедрин обитал совсем неподалёку: у родителей была маленькая однокомнатная на «Красносельской». Познакомились. Антипатии не возникло – наоборот, сдружились. Котов, как оказалось, работал в «Комсомольской правде» и там выдал огромную статью о пролетарском поэте, за что и был привечен его музой. Однажды Котов позвал Щедрина: «Пошли к Лиле Брик, она и деньги даёт на такси, и кормит». Родион удивился: «Она жива?» – «Жива, и у неё рояль есть. Слабаешь им свой “Левый марш” или “По морям, играя, носится с миноносцем миноносица”»…
Родион действительно пробовал писать музыку на стихи Маяковского. Для дома, где поэта свято почитали, это звучало как пароль. Лиле Юрьевне и её мужу Василию Абгаровичу понравилось, как Щедрин «слабал» свой «Левый марш». Рояль оказался хороший – «Бехштейн». Студент был явно не без способностей. Его тут же усадили за стол: дом был хлебосольный – в любое время дня, в любое время года. По просьбе хозяев Родион играл ещё и ещё и очень скоро стал здесь своим.
Что-то похожее произошло и с Майей. Вот что вспоминала сама балерина.
«Была такая журналистка Люся Лозинская, которая меня с Лилей и познакомила. И Лиля что-то поссорилась с её мужем. А если уж она ссорилась – буквально с лестницы спускала, не меньше. И Люся после этого мне говорит: “Ты знаешь, для меня будто окно занавесили, я словно живу в темноте”. А я это Лиле пересказала. И знаете, что она ответила? “Ну что же, пусть разведётся”. И это была Лиля. Хочешь с ней общаться – будь только с ней. Если она любит, то без границ, если ненавидит, то она просто изведёт тебя со свету».
Майю Лиля полюбила. Без границ. Впервые Брик увидела Плисецкую в далёком 1948 году. Об этом мало кто знает. В опере Глинки «Руслан и Людмила» балерина танцевала Волшебную деву. Восточные танцы в замке Наины особенно нравились зрителям: рукоплескали каждой обольстительной позе, прыжку с впечатляющим баллоном, музыкальному взмаху рук. Брик тоже была в восторге. В молодом даровании её привлекло то, как органично Плисецкая сочетала современность и классику, обладая необыкновенной красотой линий и поразительным чувством позы, эротическим подтекстом движений. Лиля Юрьевна тут же раздобыла телефон Майи и, позвонив, пригласила в гости. Встречу Нового 1949 года праздновали до самого утра. Было весело, вкусно и чертовски увлекательно. В собравшейся компании кого только не было: и актёры, и писатели, и поэты с певцами. Так молодая балерина Плисецкая оказалась под крылом загадочной Лили Брик, ставшей ей тогда и главным советчиком в творческих делах, и благодетельницей.
Алиса Ганиева, автор биографии Брик, описывает эту ситуацию так.
«Лиля стала главным Майиным агентом и популяризатором: помогала, знакомила, поддерживала, а когда надо, покритиковывала… Лиля могла отправить своей любимице ящик мандаринов или коробку засахаренных фруктов, подарить новые туфли или вечернее платье для бала. Да, Лиля бывала не только ведьмой, но и доброй волшебницей. В то же время она проявляла наставническую строгость, выговаривала Майе за хореографические недочёты, за лишние килограммы. Переживала, когда гениальной танцовщице давали не те роли, задвигали, третировали».
Но главное – она поддерживала балерину в течение многих лет несправедливости и унижения со стороны КГБ и дирекции театра.
Майя отвечала взаимностью. И если нужно было, тоже вступалась за Лилю.
Случилось так, что в Москву не пустили балет Ролана Пети «Зажгите звёзды» о любви Брик и Маяковского. Плисецкая не побоялась дать интервью журналу «Музыкальная жизнь», где резко раскритиковала такое решение.
Восходящая звезда Большого просто не могла здесь не пропадать: Лиля, как выяснилось, всегда неровно дышала к балету и теперь вместе с мужем не пропускала ни одного спектакля Майи. Однажды хозяйка салона (сама – несостоявшаяся балерина) показала старое фото, где была увековечена в пачке и на пуантах. Несбывшиеся мечты! Острая на язык Майя не удержалась.
«При первом просмотре Лилиных фото я её уколола:
– Левая пятка не так повёрнута.
– Я хотела вас удивить, а вы про пятку!»
Именно дома у Брик Плисецкая и увидела подающего надежды композитора Щедрина. Увидела и увидела. Но Брик всё-таки была сводницей по натуре. И Майю Родиону нахваливала, не забывая про музыкальность и красоту. А однажды удачно выяснилось, что Щедрин пишет музыку к «Коньку-Горбунку», который ставят в Большом. И с удовольствием побывал бы на репетиции балета, в котором занята и Майя – будущая сногсшибательная Царь-девица.
После репетиции они больше не расставались. Родион, конечно же, похвастался Лиле, что женится, – и Майю уже можно поздравлять. Язвительная Брик тут же заметила: «И себя, себя тоже!» Решительно дала понять, какую выгодную партию он отхватил. Она умела оценивать ситуацию точно.
Поженившись, Щедрин и Плисецкая не только не отдалились, а, наоборот, буквально не вылезали от Брик-Катанянов. Безудержно дружили общим семейным кругом. Плисецкая Лилю обожала. Обе огненно-рыжие, острые на язык. Роднил обеих и неуравновешенный, бурный, непререкаемый характер.
Особенно счастливой их жизнь стала, когда они обосновались на Кутузовском проспекте. Волею судьбы в том же доме, только в соседнем подъезде, поселились и Брики. Щедрин шутил: «Это Лиля наколдовала, чтобы мы съехались». Не случайно Маяковский говорил, что Лилечка всегда права.
Впрочем, случались и более неожиданные характеристики. Спустя годы Плисецкая, уже хорошо зная и Лилю, и парижанку Эльзу, будет совершенно откровенно называть сестёр ведьмами. Но ведь и в самой балерине было что-то демоническое.
А в то время они боготворили друг друга, наслаждаясь соседским общением. Будучи полуночниками, Щедрин и Плисецкая заходили к Брикам почти каждый вечер. Те тоже не спешили укладываться спать. И так пять лет подряд. Разумеется, что и Новый год встречали вместе.
Брик и Катанян сидели на всех спектаклях Майи в первом ряду, часто вместе с Рахилью Михайловной. И неизменно слали на сцену любимой приме гигантские корзины цветов с записками. Каждая как песня.
«Любимой Спящей красавице с советом не спать на работе. Целуем 1 000 000 000 раз.
Лиля, Вася».
«Звезде любви, красе гарема», то есть Майечке от Лили и Васи 16.11.49».
«Солнышку – Майечке от солнцепоклонников. 11.11.49».
«Майечке от Лили и Васи. [И нарисовано сердечко со стрелами.] 20 ноября 52-го года».
«Дорогой Майечке (Раймонде) от Лили и Васи. 27.3.53».
«Дорогой нашей Царь-Девице – с лебединой шеей. От Лили и Васи [нарисован цветочек] – от ещё одного Васи».
«“Вакханке трудолюбия” от Лили и Васи. P.S. Как это Вы не сказали нам про вчерашний концерт?»
«Плисецкая для них как дочка была, – вспоминала Зоя Богуславская. – Щедрин обязательно заезжал на машине и вёз Лилю с мужем на спектакль. Ну и часто отвозил обратно домой. “Ты прямо шофёром работаешь”, – усмехалась Майя. В шутке было что-то не очень одобрительное».
Но жизнь с Лилей складывалась такой захватывающе интересной, что если и посещали вдруг какие-то сомнения, то они тонули в общем увлекательном водовороте событий.
Судя по письмам, обе звёздные семейные пары не мыслили себе жизни друг без друга.
«Санаторий “Правда”. 6 июня 49-го года.
Майечка!
Здешние розы отравляют нам существование от того, что мы не можем подарить их Вам…
Ваша Лиля и Ваш обожатель Вася».
Когда Плисецкая стала, наконец, выезжать на заграничные гастроли, то Щедрин пропадал у Бриков. Вместе или отдельно они отправляли обязательные телеграммы Майечке. Чтобы не скучала.
Вслед за телеграммами летели и письма. Так хотелось высказаться, признаться в дружеской любви.
«23 мая 59-го года.
Любимая наша Майинька,
очень Вы далеко и надолго уехали. Странно, что нас нет в зале, когда Вы танцуете, что нельзя зайти к Вам или хоть позвонить после спектакля, спросить, болит ли колено, довольны ли Вы собой.
У нас была весна, а сейчас холодно и за городом сегодня долго шёл снег. Вася несколько вечеров был занят съездом писателей, а я пошла только на одно утреннее и на одно вечернее заседание, не особенно интересные. На дачу никак не соберёмся. У Васи много незаконченных дел.
Робик заходил почти каждый вечер. Он невообразимо тоскует по Вам, считает дни до Вашего приезда, работает и разговаривает с Васей об опере. <…>
Робик – чудо! Счастье, что вы полюбили друг друга. Были мы вместе на концерте и в шведском цирке, во время чудовищной грозы с неслыханным ливнем и градом. Очень хорошие дрессированные животные – львы, тигры, слоны, верблюды, морские львы, лошади, попугай и очень плохие балетные номера на льду – даже “Умирающий лебедь” – не то для детей, не то для снобов. Вася с Робой ходили ещё и в кино на “Судьбу человека”. А так все мы больше сидим дома, втроём пьём чай с молоком, говорим о жизни, об опере и о Вас, очень Вас любим и очень Вас не хватает.
Вася-младший изо всех сил снимает крупноэкранный фильм – обязан успеть к сроку. Носится как угорелый из Москвы в Баку, из Баку в Ленинград, оттуда ещё куда-то. Летает на вертолёте, мокнет под дождями, жарится под палящим солнцем, загорел, весел и всем доволен, как всегда. <…>
Роба собирался сегодня съездить в Рузу за Вашей машиной, и видимо поехал: когда я шла сегодня в гостиницу “Украина” за покупками, его машина стояла под Вашими окнами, а на обратном пути я её уже не видела. Вот какой я Шерлок Холмс.
Я собиралась, хотела, мечтала написать Вам развлекательное письмо, и не получилось. Всё-таки лучше такое, чем никакое. На днях Вася видел Робика, одного на Вашем балконе. Как нам его жалко стало! А ведь у него есть мы. Каково же Вам, совсем одной? Хорошо, интересно поехать на две недели, но на три месяца!.. Это вечность… Майинька, родненькая… мы с Васей крепко-крепко обнимаем и целуем Вас.
Ваша Лиля».
А когда Лиля с мужем уезжали на отдых или в ту же обязательную Францию в гости к Арагонам, то и тогда переписка продолжалась. Очень радовались здоровой коленке Плисецкой. В свою очередь, важно было рассказать всё про себя: на какие выставки ходят, какое настроение у Арагонов, даже как плохо покрасили волосы Лиле…
«22 июня 60-го года.
Дорогие, любимые Майинька и Робик!
Мы очень обрадовались, что 13-го так великолепно прошло “Лебединое”… А как было вчера? Мы здесь смотрели “Дафниса и Хлою” в постановке Скибина. Танцевали Бесси и Скибин. Изумительная музыка и великолепно поставлены танцы.
Я сейчас брюнетка. Не умеют здесь красить мои волосы. Очень противно. А Вася купил себе лёгкий костюм – в магазине показался нам тёмно-синего, а на улице выяснилось, что он небесно-голубого цвета!
Арагоны переживают со страшной силой – на них лица нет от усталости. Ремонт далеко не окончен, так что хаос полный. <…>
Сегодня или завтра отправляемся на выставку Дега и Руссо (был такой примитивист, вроде Пиросмани, только наш Пиросмани лучше). Руссо был сознательно наивный, а Пиросмани – самородок.
Я нескладно рассказала, но вы всё, конечно, поняли, потому что вы очень умные! “Глазок” вам уже куплен. Хочется быть с вами, хотим, чтобы у Майиньки совсем не болело колено, чтобы была Робиком написана изумительная опера (к сентябрю!), чтобы все мы были здоровы…
Целую, люблю крепко, Лиля».
Щедрин тоже любил писать письма, рассказывать о том, как у них с Майей течёт жизнь. Тем более что муж Лили был в неё плотно вовлечён.
Все переживания, когда же будет написана опера, объясняются тем, что создатель либретто к опере «И не только любовь» – Василий Катанян.
«Москва 24 мая 1962 г.
Дорогие Лиля Юрьевна и Василий Абгарович,
вчерашний день был очень богат событиями. Первое – утром получили долгожданную весточку от вас. Очень были рады.
Второе – в 5 вечера я проводил Майиньку с Внуковского аэродрома в Финляндию. Страшно волнуюсь за её ногу – она ещё явно не поправилась. Ей три раза делали в колено в сустав гидрокортизонный укол. Два раза помогло, после третьего стало хуже. Последние пару дней перед отъездом состояние коленки явно ухудшилось, может быть, что и от увеличения репетиций.
За день до отъезда неудобно было отказываться от поездки – вышел бы скандал. В общем, безумно волнуюсь и уже страшно скучаю. Вечером был в зале Чайковского на вечере хореографических миниатюр Голейзовского. Было очень интересно, успех был огромный. Он, конечно, фантастически талантливый человек. Но, как мне кажется, почти совсем без головы: конструкции в номерах никакой, кажется всё время, что это просто сплошная импровизация интереснейших движений талантливейшего человека. Перефразируя Маяковского – к такому таланту, да ещё и голову бы. Танцевала Рябинкина, я всегда был за неё, а тут меня совершенно разочаровала. Максимова, Васильев, Азарик (он и танцевал, и выглядел очень хорошо. Я просто не ожидал от него). Бегак, Ягудин и прочие. Были мы вместе с Васей.
Это все новости вчерашнего дня. В остальном нового ничего нет. Съёмки “Конька” вроде бы перенесли на осень. Из-за всех этих предотъездных переживаний дела с оперой продвигаются черепашьими шагами. После показа в министерстве пошёл небольшой шум. Сегодня я ответил Араму Хачатуряну, который меня расспрашивал об опере, – шум уже дошёл и до него. Постараюсь Маинькин отъезд заглушить работой. <…> Как здоровье Лили Юрьевны? Пишите нам, пожалуйста. Мы очень соскучились!!!
<…> Крепко крепко вас целуем.
Ваш Робик от своего лица и от Маинького тоже.
«Москва 24 мая 1962 г.
Дорогие Лиля Юрьевна и Василий Абгарович!
Только что получил ноты “Татьяны”. Спасибо большое за их присылку. Это сюрприз. Вообще получение от вас весточки – огромная для нас радость. Мы очень, очень без вас скучаем!
Майинька ещё не дома – сейчас час дня, она в классе. А о состоянии её ноги мы подробно писали вам в прошлом письме. За эти несколько дней коленка стала, пожалуй, чуть хуже – это я так считаю, делая выводы из Майиных слов. Может быть, это оттого, что она пару дней попробовала в классе делать прыжки. У неё планируется два “Лебединых” – 13-го и 21-го. Будет она танцевать или нет, – решат всё в последние дни в зависимости от состояния коленки. Врач советует ей, если, конечно, нынешнее состояние ноги не ухудшится, танцевать, чтобы нога не застаивалась, – как он говорит.
Хочу принести вам пару цитат из финских газет о Майиных гастролях:
“Самым большим объектом внимания была Майя Плисецкая, личная победа который была совершенная. Исполнение ‘Лебединого озера’ вылилось в кульминационный пункт фестиваля балета. Тот необычно воодушевлённый приём, который оказали величайшей балерине уже на открытии во время исполнения ‘Лебединого озера’, приобрёл формы восторженного чествования. Это продолжалось так долго и так сильно, что кипящий от восторга зрительный зал оказался наконец свидетелем того, как Белая королева-лебедь коленопреклонённо принимала направленную на неё бурю оваций…”
“Её лебединую легенду (‘Умирающий лебедь’) пришлось повторить два раза. В зрительном зале сидели знатоки, которые видели в этой же роли Анну Павлову. По их мнению, прикосновение смерти в конце номера было ещё более впечатляющим в исполнении Майи Плисецкой. Элегические лебединые образы Майи Плисецкой являются самой тонкой прекрасной лирикой этого столетия”.
“Это была одной из тех единственных в своём роде минут искусства. Здесь открылось также интересное зрелище: как рождается легенда. Она рождается, когда Плисецкая танцует”. <…>
Это только огрызочки из огромнейшего количества дифирамбов. Опера движется, но страшно медленно – видно, мозги порядком устали. За всё время вашего отсутствия не было ни одного дня, чтобы я в 1000-й раз не думал, что мы на абсолютно правильном пути. Между прочим, “Судьбу человека” Дзержинского в Большом ставить, наверное, не будут.
Вчера ездил на Мосфильм. Предложили мне две картины. Одна Райзмана – “А если это любовь” с намечающимся выпуском на апрель 61-го года. Вчера же прочёл сценарий авторов Рудневой, Ольшанского и Райзмана – довольно интересно. Правда, фильм активно немузыкальный, музыки, видимо, совсем немного. Ответ обещал дать в среду 15-го. В эти дни надо хорошенько подумать.
Второй – “Дамоклов меч” с выпуском январь 61-го года. Режиссёр некто Озеров, я его совсем не знаю и фамилию тоже слышал первый раз. Это планируется не инсценировка пьесы, а самостоятельный художественный фильм. Я о том, что режиссёр видел постановку пьесы в театре и ему будто бы очень понравилась моя музыка. Я, правда, с ужасом подозреваю, что понравилась ему музыка из “Дороги”. Не знаю, читать ли сценарий или сразу отказываться наотрез. <…>
Не забывайте нас, крепко-крепко вас целуем. Большой привет Эльзе Юрьевне и Арагону.
Ваш Робик, Майя Щедрины. 10 июля 1965 г.».
Удивительно, но в письмах Лиля называет Майю на «вы». Хотя казалось, они общаются как самые близкие люди. Несмотря на разницу в возрасте. Но нетрудно заметить, что центр этой маленькой «вселенной» – Майя. Нет ни одного письма, где бы не говорилось о ней.
Причём Майя не только рассказывала Лиле, что и как происходит в закулисье Большого театра. На «Мосфильме» собрались экранизировать оперу Мусоргского «Хованщина». Плисецкой предложили роль Персидки. Её костюм состоял из маленького лифа и легчайших шаровар, живот оставался голым. И разыгрался целый спектакль. Режиссёр Вера Строева узнала откуда-то, что «у Плисецкой самая красивая грудь в театре, её надо непременно показать оператору и снять в фильме. Майя протестовала: с голой грудью на студии холодно, да и всё равно вырежут. Щедрин вообще предлагал отказаться от съёмок. Лиля Брик призывала снять и шаровары, не только лиф. Самой Майе не очень это всё нравилось: может, и голый живот не надо? Может, что-то прозрачное и струящееся? А к утру Плисецкая слегла с ангиной. И проблема исчезла сама собой.
Лиле Плисецкая нравилась как раз тем, что она всё делала нестандартно. К тому же Брик никогда не забывала вольных нравов богемы 1920-х. Так что уберите лиф к чёрту и танцуйте с голой грудью! Ну, Майя, конечно, любила ломать шаблоны, но, видимо, не настолько, чтобы сняться полуобнажённой. Да и кто бы пустил на советское телевидение такую красоту?!
Даже просто знакомым, тем, кто в тесный круг друзей не входит, Лиля пишет, обязательно касаясь Плисецкой. Видно, как её жизнь наполнена жизнью любимой балерины. Вот одно из писем Брик друзьям:
«24 октября 51-го года. <…>
Один раз я Васю выгнала на “Раймонду”, с Майей, конечно. <…> Танцевала Майя как никогда, и успех был большой, но всё же недостаточный. На днях она танцевала уличную танцовщицу в “Дон Кихоте” и совсем забила Лепёшку (Лепешинскую. – Н. Е.) Китри. Сейчас она с Преображенским в Одессе – два “Лебединых” и один “Фонтан”. Идут репетиции “Спящей”. Премьеру должна танцевать Майя. Лепешинская будто бы уже принимает против этого срочные меры. Но Майю это не волнует – ей всё равно, танцевать или первый, или второй спектакль.
Вообще характер у неё стал намного лучше после того, как она получила заслуженную. Репетировать “Спящую” будут Майя, Лепешинская, Головкина, Тихомирнова и Стручкова. Вот и всё, что мне известно о Большом театре».