Гестапо имело исключительное право брать под «охранный арест». Из-за различий между инструктажем и освобождением заключенного гестапо, с одной стороны, и обращением с ним в концлагере, сначала через создание должности инспектора по концлагерям, позже через создание управленческой группы D в главном административно-хозяйственном управлении (ВФХЛ), с другой стороны, было осуществлено также разделение ответственности[303]. Гестапо, а позже и IV отдел, незамедлительно сообщали находившимся у них в подчинении службам о создании концлагерей[304], о превращении лагерей для военнопленных в концлагеря[305] и о создании особых отделов для заключенных-женщин[306].

Ответственными за создание трудовых лагерей указом Гиммлера от 28 мая 1941 г. были назначены исключительно инспектора – служащие зипо. Созданными специально для уклоняющихся от работы иностранных рабочих лагерями руководили служащие гестапо[307].

Полицейская тюрьма на Принц-Альбрехтштрассе не вмещала уже в 1937/1938 гг. всех заключенных, арестованных гестапо. Поэтому в тюрьме полицейского управления в Берлине были созданы пункты для дальнейшей переправки заключенных. Мюллер подчеркнул, однако, в своем внутриведомственном циркуляре, что заключенные могут быть переведены в другое место только в том случае, если это не отразится негативно на результатах следствия. «Если заключенный не заслужил особого обращения и очень редко вызывается на допросы», то Мюллер не видел причины для его перевода в полицейскую тюрьму на Александерплатц. Под «особым обращением» в тюрьме гестапо понимались ужесточенные допросы и добытые страшными пытками признания. Мюллер разрешил одному из ведомств освобождать сидящих в тюрьме гестапо заключенных по своему усмотрению, поскольку ответственное за это ведомство по «охранным арестам» было перегружено с начала войны. Новое правило не могло быть применено к людям, отсидевшим до этого в концлагере[308].

Тайная государственная полиция арестовывала политических противников национал-социализма без судебного расследования. Основой этому послужило распоряжение рейхспрезидента от 28 февраля 1933 г. о защите народа и государства, в котором он объявил допустимыми действия, направленные на борьбу с «контрразведкой коммунистических антигосударственных действий», например, в параграфе 1, среди прочего, ограничение личной свободы, а также другие действия, выходящие за рамки существующих законов. Взятых под «охранный арест» необходимо было определить в концлагерь[309]. Приказом Гиммлера от 23 марта 1936 г. были созданы особые отделы для работы с заключенными, находившимися в концлагерях второй раз. Мюллер уточнил этот приказ: в соответствии с циркуляром от 29 мая 1936 г. под приказ Гиммлера должны подпадать не все заключенные, повторно находящиеся в концлагере, а «только те, которые во второй раз попали в концлагерь в связи с антигосударственной деятельностью»[310].

Шеф гестапо предложил министру юстиции рейха передать ему право на «принятие решений об „охранных арестах“ тех людей, которых суд оправдал»[311]. В датированном 21 апреля 1937 г. указе, принимая предложение Мюллера, министр юстиции дополнил постановление тем, что «охранный арест» может быть применен для тех подозреваемых (врагов государства), которые были оправданы судом за недостаточностью улик[312]. Гестапо позаботилось также о том, чтобы так называемые «исследователи Библии»[313] после отбытия наказания были переведены в концлагерь[314].

Все заключенные, помещаемые в концлагерь, должны были пройти медицинское обследование для выяснения состояния здоровья и особенно работоспособности.

Больные, особенно психическими заболеваниями, а также неспособные к работе не должны были содержаться в концлагере. По мнению СС, они создавали ненужные проблемы для лагеря[315].

Ответственными за приказы об «охранных арестах» были различные участки, включая краевые полицейские учреждения. 25 января 1938 г. министр внутренних дел рейха издал указ о новом порядке взятия под «охранный арест», действовавший на всей территории рейха. Согласно параграфу 2, абзац 1, тайная государственная полиция получила исключительное право отдавать распоряжения об «охранных арестах»[316]. Во время войны исключительное право РСХА отдавать такие распоряжения было расширено на управление провинциями и оккупированными западными государствами, в то время как на остальных занятых немецкими войсками территориях местные службы зипо были уполномочены проводить такого рода мероприятия[317]. Деятельностью, связанной с правом отдавать распоряжения относительно «охранных арестов» и помещением в концлагерь, занималось в гестапо ведомство по «охранным арестам», подчинявшееся Генриху Мюллеру[318], и оно было в курсе всех отдаваемых в связи с этим приказов. Заявления о необходимости «охранного ареста» от местных полицейских участков направлялись в занимающиеся этим ведомства гестапо для наложения ими своей резолюции. В соответствии с принятым в 1934 г. распоряжением приказы об «охранных арестах», завизированные Мюллером, должны были быть отправлены на подпись Гейдриху. В случае отсутствия Гейдриха приказы подписывал шеф гестапо, если же его не было, то заместитель Гейдриха д-р Бест. После начала войны шеф РСХА был не в состоянии справиться со своими обязанностями из-за возросшего количества «охранных арестов», и он передал свои полномочия Мюллеру. Но для того, чтобы сохранить видимость ответственного подхода к каждому «охранному аресту», Гейдрих передал шефу гестапо факсимильный штемпель со своей монограммой. Этой печатью он скреплял приказы и визировал их своей подписью. Вскоре, примерно в 1939–1940 гг., Мюллер был также не в состоянии подписывать все многочисленные приказы и уполномочил визировать их руководителя ведомства по «охранным арестам» д-ра Берндорфа[319]. После смерти Гейдриха Мюллер наделил своего референта правом подписывать приказы об «охранных арестах» вместо него. После назначения Кальтенбруннера преемником Гейдриха Мюллер, с согласия нового шефа РСХА, передал руководителю ведомства д-ру Берндорфу факсимильный штемпель с подписью Кальтенбруннера. Незадолго до окончания войны д-р Берндорф приносил шефу гестапо для визирования только наиболее сложные документы[320].

Д-р Рудольф Мильднер перед Нюрнбергским трибуналом подтвердил ответственность Мюллера. «Арестованные тайной государственной полицией […] за противоправные действия были помещены в концлагеря, если не по распоряжению рейхсфюрера СС Гиммлера, то по приказу шефа IV отдела РСХА группенфюрера СС Мюллера, замещающего шефа полиции безопасности и СД обергруппенфюрера СС д-ра Кальтенбруннера. Инструкции и приказы подписывались шефом зипо и СД д-ром Кальтенбруннером или шефом IV отдела […] Мюллером. […] В заседаниях […], которые вел Мюллер, замещая шефа зипо и СД д-ра Кальтенбруннера, принимали участие со стороны РСХА шеф V отдела группенфюрер СС Небе, руководитель отдела IV А 6 штурмбаннфюрер СС д-р Берндорф, неоднократно оберфюрер СС Панцингер, заместитель шефа IV отдела. […] На основании этих заседаний и вследствие обмена мнениями между двумя шефами управлений IV и V, группенфюрером Мюллером и группенфюрером Небе, […] д-р Кальтенбруннер должен был знать о положении дел в концлагерях»[321].

За неделю до начала войны Мюллер отдал распоряжение, чтобы заключенных не освобождали из-под «охранных арестов» во время войны[322]. Существенное различие заключалось в том, что продление срока заключения в каждом конкретном случае не обосновывалось.

Новые правила предусматривали, что заключенные могли быть задержаны на неопределенный срок. Только в особых случаях пересматривались причины ареста и была надежда на освобождение. До этого распоряжения некоторые заключенные могли быть амнистированы только при наличии смягчающих обстоятельств в день рождения Гитлера. «По приказу рейхсфюрера СС […] во время войны все заключенные, направляемые в концлагерь, первоначально прикрепляются к особому штрафному отделу. Исключение составляют только те заключенные, которые попали в лагерь вследствие профилактических мер полиции […], или которые находились в списках для дальнейшей переправки в другие инстанции»[323].

Следующий приказ шефа гестапо урегулировал процесс передачи заключенных из концлагеря правовым учреждениям. Случалось, что заключенные должны были выступать свидетелями на суде, тем самым прервав на время свое пребывание под «охранным арестом». Польские и русские заключенные не принимались во внимание этим постановлением[324].

О том, что Генрих Мюллер был абсолютно «тверд», когда дело касалось преследований так называемых предателей страны, свидетельствует его письмо от 2 июля 1940 г., в котором он возмущается по поводу незначительного штрафа для «предателей страны». Он просил полицейские участки при отбывании наказания за предательство перепроверять каждый случай отдельно и решать, оставить заключенного под «охранным арестом» или перевести в концлагерь[325]. Лишь несколько месяцев спустя он поставил полицейские участки в известность, что министр юстиции рейха уже в июне 1939 г. по инициативе Мюллера обязал суды с особой тщательностью контролировать переписку обвиняемых в преступлениях государственного и местного масштаба. Юристы гестапо постоянно рассчитывали на тайные сообщения. По этой причине документы, из которых можно определить, что обвиняемый арестован за предательство или в каком учреждении слушалось его дело, не отсылались обычным образом по почте[326]. В дальнейшем переписка лиц, взятых под «охранный арест», строго регламентировалась.

2 августа 1940 года Мюллер получил подробное письмо начальника политического отдела концлагеря Аушвиц, который информировал шефа гестапо о том, что после побега заключенного Тадеуша Вийовски было проведено расследование в отношении пяти гражданских рабочих и одиннадцати заключенных. Рабочих обвинили в том, что они снабжали заключенных продуктами, сигаретами и передавали им письма. Вина же заключенных, по мнению руководства лагеря, была в том, что они занимались подготовкой к побегу и помогли бежать поляку[327].

Политические отделы концлагерей подчинялись гестапо. Через эти отделы Мюллер и руководитель ведомства по «охранным арестам» д-р Берндорф могли напрямую и косвенно влиять на положение дел в лагере и были подробно информированы обо всех происшествиях в лагере. Так, Мюллер знал о действиях СС в «проходном» лагере Золдау, недалеко от Кенигсберга, в котором содержались евреи, поляки, литовцы. Этот лагерь сначала был задуман как место ликвидации арестованных польских интеллектуалов и «душевнобольных» и основан инспектором зипо в Кенигсберге д-ром Рашем. Издевательства и расстрелы без разбора являлись там обычным делом. Судьи СС в своем постановлении определили меру наказания для начальника лагеря гауптштурмфюрера СС Краузе и одного из охранников СС, которые были вскоре освобождены по ходатайству д-ра Раша.

Мюллер был также информирован о медицинских экспериментах, проводимых в концлагерях. Из письма оберштурмбаннфюрера СС Брандта, из личной ставки рейхсфюрера СС, врачу СС, профессору Глаубергу[328], в Аушвиц от 10 июля 1942 г. следует, что Мюллер знал об опытах по стерилизации евреек[329]. С 1942 г. главное судебное управление СС пыталось, сначала безрезультатно, добраться до преступлений в концлагерях. Только после ареста Карла Коха, коменданта концлагеря Бухенвальд, который был обвинен в коррупции, в бесчисленных убийствах и позже приговорен к смертной казни судом СС, штурмбаннфюрер СС, д-р Конрад Морген получил возможность рассматривать случаи произвола в других концлагерях[330]. Морген раскрыл правонарушения, связанные с коррупцией и расстрелами в концлагерях Аушвица и Герцогенбуша. Он рассказал в РСХА Кальтенбруннеру, Небе и Мюллеру о преступлениях СС. «Это общение было односторонним, поскольку Кальтенбруннер и Небе молчали, в то время как Мюллер не находил себе места, белый от гнева, и не давал мне сказать ни слова. Поскольку я оставался спокоен, он вскочил и выбежал из комнаты, оставив меня одного, в то время как двое других господ от меня отвернулись. После обеда я нашел Мюллера и высказал ему еще раз свою точку зрения; но Мюллер был абсолютно против»[331]. Д-р Морген высказал в своих свидетельских показаниях в 1952 г. предположение, что Мюллер пытался преуменьшить результаты расследований комиссии гестапо в концлагере Заксенхаузен, поскольку раскрытие этих преступлений повредило бы лично ему. Воспоминания о встречах с Мюллером вызывали у д-ра Моргена легкую дрожь[332].

В одном из писем Генриху Мюллеру и шефу группы Д главного финансового управления Рихарду Глюксу от 29 октября 1942 г., Гиммлер «одобрил» доставку продовольственных пакетов. Он разрешил всем заключенным в неограниченном количестве принимать пакеты с продовольствием[333]. «Мобилизация сил заключенных […] для выполнения задач войны (увеличения вооружения)», как об этом писал шеф ВФХЛ Освальд Поль в своем письме Гиммлеру от 30.04.1942 г., стояла на первом плане. Только во второй половине 1942 г. в среднем из числа заключенных 95 000 умерло около 57 503[334].

Высокая даже для гестапо смертность в концлагере Аушвиц заставила Мюллера в 1944 году запретить помещение немецких женщин-заключенных в лагеря[335]. В связи с острой нехваткой рабочей силы шеф IV отдела РСХА 17 декабря 1942 г. отдает приказ до 1.02.1943 г. перевести в концлагеря по меньшей мере 35 000 работоспособных заключенных. «Нарушившие договор» или бежавшие с принудительных работ рабочие, а также заключенные «нормальных тюрем» и трудовых лагерей должны были быть немедленно переправлены в близлежащие концлагеря[336]. Дела рабочих с востока, которые сбежали со своих рабочих мест или совершили во время побега кражи, необходимо оставлять в полицейских участках, не принимая во внимание особые случаи[337]. Согласно распоряжению Мюллера от 23.03.1943 г., мероприятия, срок действия которых был ранее указан, необходимо продолжать[338].

Учитывая повторные побеги «знаменитых» заключенных, особенно на оккупированных территориях, Мюллер издал указ, в связи с которым «важных политических заключенных, находящихся под „охранным арестом“, возможность побега которых нужно иметь в виду, при наличии условий, не допускающих надежное содержание под стражей, […] необходимо как можно быстрее перевести в концлагерь в обход общепринятого ведения дела»[339]. СС «орудовало» в концлагерях на свой страх и риск. По распоряжению Гиммлера немецкие политические заключенные находились на особом положении[340]. Даже в способах казни заключенных имелись различия. Казнь немецких арестантов происходила, как правило, в концлагере, в то время как заключенных-иностранцев, для устрашения других, расстреливали или вешали на месте. Работавших поблизости заключенных одной национальности с казненными после экзекуции обязательно проводили мимо жертв. Арестованные, принимавшие участие в казни, получали в награду три сигареты[341].

Польские гражданские рабочие и военнопленные, которые нарушили составленные для них «правила жизни» (например, запрещалась связь с немецкой женщиной), должны были быть готовы к смерти[342]. Такие «особые правила поведения» были сначала разработаны служащими ведомства IV D 2 («вопросы провинций, поляки в рейхе») и потом были отданы для дальнейшей доработки в соответствующие ведомства. Как правило, Мюллер допечатывал в конце текста слова: «подписано Гейдрихом», так как шеф зипо и СД желал, чтобы таким образом была отмечена его ответственность. Затем документы подписывал Мюллер своим полным именем, ставя вместо Гейдриха свою подпись. После смерти Гейдриха всю документацию Мюллер скреплял только своей подписью. Пройдя полицейскую адъютантуру в личной ставке рейхсфюрера СС, документация представлялась Гиммлеру для принятия окончательного решения. Право отдавать приказы относительно казни польских гражданских рабочих и военнопленных Гиммлер отдал Кальтенбруннеру, а также Мюллеру примерно в конце 1942 г. Указом рейхсфюрера СС от 1.11.1944 г. (IV В 2) было образовано «польское ведомство PCXА», которое ведало вопросами казни, а это означало, что решения против «иностранцев» будут приниматься шефом зипо, внутри РСХА. Соответствующие ведомства РСХА еще раньше имели четкие указания Гиммлера по этому поводу.

Еще до этого указа Мюллер на одном из судебных процессов по делу бывшего коменданта концлагеря Бухенвальд Коха объявил, что свое «право выбирать между жизнью и смертью узников концлагеря» для определенных категорий заключенных, «особенно для выходцев из восточных стран», Гиммлер передал центральным инстанциям главного управления безопасности рейха. Существующее правило распространялось также на поляков, живших вне концлагерей[343]. Согласно «условиям проведения казни», сформулированным рейхсфюрером СС от 6.01.1943 г., прохождение приказа по инстанциям было определено следующим образом: «Приказ о казни отправляется заказным письмом или телеграммой в соответствующий полицейский участок или начальнику полиции безопасности и СД. Перед исполнением приговора этот участок должен известить: 1. Вышестоящее руководство полиции и СС; 2. Инспектора полиции безопасности и СД. Приказ должен быть подписан шефом IV отдела РСХА или особым уполномоченным»[344].

Рудольф Гесс пишет в своих воспоминаниях об исполнении смертных приговоров в концлагере Заксенхаузен сразу после начала войны. Заключенный-коммунист Йоханн Гейнеп не захотел работать на заводах, производящих «юнкерсы», в Десау. По приказу Гиммлера берлинское гестапо приговорило его к расстрелу. Мюллер сообщил об этом но телефону Гессу, который, будучи адъютантом, выполнял и поручения комендатуры. Будущий комендант Аушвица вспоминает в своих мемуарах о казни. Знакомый ему служащий гестапо перед переводом одного арестованного коммуниста в концлагерь разрешил ему попрощаться с женой в своей квартире. Арестованный использовал шанс для побега, и служащий гестапо предстал перед судом по обвинению в халатном отношении к своим обязанностям. Несмотря на ходатайство Гейдриха и Мюллера, рейхсфюрер СС подписал постановление о смертной казни[345].

Мюллер, выполняя многочисленные постановления рейсфюрера СС и шефа зипо и СД, пытался учесть свои интересы при помощи подписанных Гейдрихом, Кальтенбруннером или Гиммлером документов. Рудольф Гесс так описывает доминирующую роль Мюллера: «Каждый посвященный знал, что он многое решал и что рейхсфюрер СС и Кальтенбруннер могли на него положиться во всех вопросах, касающихся арестованных. Он решал вопросы об освобождении или взятии под стражу. Также постановлениями о смертной казни, если они были необходимы РСХА, ведал только он; это означает, что лишь имеющие сверхважное значение постановления о смертной казни он носил на подпись рейхсфюреру СС»[346].

Нельзя, однако, забывать, что Гесс являлся комендантом концлагеря и мог лишь частично судить о происходящем в Берлине, поскольку он не был осведомлен обо всех приказах. Только после его перевода в конце 1943 г. на должность руководителя отдела D1 (центральное управление) ВФХА в группе D (концлагеря), он получил более полное представление о происходящем[347].

Бывший оберфюрер СС и комендант концлагеря Бухенвальд Герман Пистер рассказал перед Нюрнбергским судом об ответственности за убийства заключенных: «Как правило, все постановления о смертной казни должны были подписаны или согласованы с рейхсфюрером СС или с замещающим его шефом IV отдела главного управления безопасности рейха, группенфюрером СС, генералом полиции Мюллером. […] Отделы гестапо подают заявления с описанием происшедшего в главное управление безопасности рейха на имя шефа IV отдела, который его подписывает или отклоняет. […] Копия приказа о смертной казни, имеющего подпись „Мюллер“, […] доставлялась вместе с арестованным»[348].

Летом 1944 г. Мюллер обратился к своему шефу Кальтенбруннеру за решением о судьбе 25 больных сифилисом французских проституток, занимавших в больнице «слишком много места». Шеф РСХА отдал приказ о расстреле[349].

Что должно было произойти с частью заключенных в случае приближения Красной Армии, можно узнать из объяснения д-ра Мартина Зандбергера[350]. «В феврале 1945 г. руководитель ведомства VI В, штандартенфюрер Штеймле, рассказал мне, что должен замещать Шелленберга на ежедневных заседаниях шефов отделов. На одном из заседаний Мюллер представил Кальтенбруннеру список лиц, находившихся под арестом в Берлине, и просил его решить, отправлять ли заключенных в южную часть Германии, или же расстрелять их, поскольку русская армия приближается к Берлину. […]

Кальтенбруннер принимал решения с легкостью, и Штеймле возмущала эта легкость. Из этого я заключил, что Кальтенбруннер подписал приказы о расстреле, поскольку, если бы речь шла об эвакуации, Штеймле не говорил бы о легкости, с которой были приняты решения»[351].

7 декабря 1941 г. шеф ОКВ Кейтель по распоряжению Гитлера издал приказ под кодовым названием «Под покровом темноты»[352]. Приказ предусматривал, что все преступления против рейха и германской оккупационной власти в занятых немецкими войсками западных территориях будут караться смертной казнью или депортацией в Германию. Этот приказ значительно облегчил борьбу с противниками режима в насильственно присоединенных западных странах. Смертный приговор должен был быть приведен в исполнение на месте, в то время как депортированные в рейх должны были быть сначала помещены в гестапо, а позже предстать перед особым судом[353]. Из-за воздушных налетов министерство юстиции, несмотря на сомнения Мюллера, решило 2 ноября 1943 г. перенести рассмотрение дел обвиненных в соответствии с приказом «Под покровом темноты» из суда г. Кельна в Бреслау. Трудности при транспортировке и невозможность разместить заключенных в самом городе были главными доводами Мюллера, который был не против самого приказа, а против плохой организации всей процедуры. Одновременно он выразил сожаление по поводу того, что не может принять участие в процессе[354].

Министерство юстиции попыталось получить информацию у зипо. В письме от 4.01.1943 г. одному из судей СС, оберштурмбаннфюреру СС Бендеру[355] в ставке рейхсфюрера СС и шефа немецкой полиции, министр юстиции рейха настаивал на пересылке ему указов зипо. Шеф гестапо выразил в переписке с судьей СС 4.02.1943 г. сомнение по поводу того, нужно ли знакомить юридические учреждения с указами полиции безопасности. Юстиция должна контролировать только те сферы, которые помогают осуществить безупречную совместную работу полиции и правоохранительных органов.

Судья СС просил шефа IV отдела обсудить этот вопрос с руководством министерства юстиции[356].

В начале 1945 г. представители Международного комитета Красного Креста встретились для беседы со служащими ответственных за положение дел в концлагерях и за систему «охранных арестов» ведомств РСХА и ВФХА. В строго конфиденциальном сообщении д-р Ширмер, член делегации ИКРК в Берлине, докладывал 24.01.1945 г. своим сотрудникам о результатах переговоров с представителями СС. Он также рассказал, что обмен мнениями с оберштурмбаннфюрером СС д-ром Берндорфом, руководителем ведомства по вопросам заключенных, состоялся благодаря генерал-лейтенанту СС Мюллеру. Он установил контакт в Ораниенбурге с одним из своих коллег, а также с ответственными за положение дел в концлагерях обергруппенфюрером СС Глюком, штандартенфюрером СС д-ром Лелингом[357], адъютантом Глюка, оберштурмбаннфюрером СС Гессом. Волей СС Дахау должен был стать центральным лагерем для всех заключенных, находившихся под «охранным арестом». Ширмер видел в посредниках со стороны СС партнеров по переговорам, которые были готовы обсуждать вопрос об улучшении условий содержания заключенных. СС также предложило ему, чтобы ИКРК поставляло все необходимое для заключенных, если это будет контролироваться доверенными людьми. Это должны были быть, в первую очередь, пакеты для национальных групп, а не для отдельных лиц, как это было ранее. Даже Гиммлер согласился с программой помощи для определенных категорий заключенных. Ширмер оценивал устные заверения ответственных лиц как шанс для обширных мероприятий помощи узникам концлагерей[358].

По приказу Гиммлера с января 1945 г. было ликвидировано большинство концлагерей в связи с наступлением союзнических сил. Согласно сообщению Гесса, позже лагеря уже не эвакуировали; только самых важных заключенных просто переводили в другие лагеря. Когда так же поступили и в Бухенвальде, то оставшиеся вооруженные заключенные начали заниматься в Веймаре мародерством. Гиммлер получил от Гитлера строжайший приказ «не оставлять ни одного лагеря врагу». По этой причине позже должен был быть ликвидирован концлагерь Заксенхаузен.

Мюллер передал этот приказ Гиммлера по телефону Гессу. Выступая свидетелем на Нюрнбергском суде, Гесс сообщил, что он указал в свое время Мюллеру на трудности, связанные с содержанием и размещением заключенных. Мюллер говорил по этому поводу еще раз с Гиммлером, однако тот настаивал на выполнении приказа[359]. Незадолго до эвакуации лагеря 20.04.1945 г. представитель ИКРК пытался уговорить Мюллера передать Советам под присмотром Красного Креста концлагеря Заксенхаузен, Ораниенбург и Равенсбрюк, говоря Мюллеру, что это ему зачтется союзниками. Шеф гестапо отклонил это предложение, поскольку ни один из членов Красного Креста не мог своевременно попасть в Ораниенбург, а Советская Армия уже стояла в 10 км от него[360]. 23 марта 1945 г. шеф гестапо сообщил высшему руководству ИКРК проф. Буркхарту[361], что концлагерь Берген-Бельзен ликвидируется и все арестованные в Германии евреи будут доставлены в одно место, где их ждет помощь из-за границы. Ни одному из представителей Красного Креста еще ни разу не удавалось посетить концлагерь. Мюллер объяснял это нехваткой цензоров, которые должны присутствовать при этом. Делегация Красного Креста не проявила особого восторга в связи с предложением Мюллера посетить на следующий день Терезиенштадт, чтобы «положить конец лживой вражеской пропаганде»[362]. Шеф гестапо, который был лучше всех информирован о положении дел в каждом концлагере, пытался обратить внимание ИКРК на «гетто для престарелых» – Терезиенштадт, чей внешний вид, сразу после посещения его датским Красным Крестом в 1944 г., был изменен и должен был создавать впечатление приемлемых условий жизни[363]. 13 апреля Красный Крест получил заверение шефа гестапо, что против заключенных концлагерей больше не будут проводиться никакие репрессии[364]. Однако в последние недели перед безоговорочной капитуляцией большое количество узников погибло во время «эвакуации» концлагерей. Они умерли от голода, жажды, от потери сил или были застрелены.

Если верить воспоминаниям Гесса, то Мюллер, несколько раз посетивший концлагеря, должен был точно знать обо всех деталях, независимо от того, касалось это концлагерей, мест уничтожения или крематориев, или количества заключенных и убитых[365].