Этот миф, наряду с историей о Пандоре, тоже один из древнейших. Он впервые упоминается у Гесиода в «Теогонии»:
После того он на ложе взошел к многокормной Деметре,
И Персефоной его белолокотной та подарила:
Деву похитил Аид у нее с дозволения Зевса[95].
Так мы узнаём, что Персефона[96] была дочерью Зевса и Деметры, богини урожая, а также что ее похитил бог подземного царства Аид.
Подробнее о том, что же у них там случилось, можно узнать из текста под названием «К Деметре» из Гомеровых гимнов. Он был написан позже, между 650–550 гг. н. э., что явно исключает Гомера, жившего по всем признакам гораздо раньше, из числа авторов. Но атрибутировали именно так, потому что, как и поэмы Гомера, гимн написан гекзаметром.
В гимне рассказывается[97], что одним солнечным днем Персефона безмятежно собирала цветы на лугу вместе с группой водных нимф. В это время коварный Аид по договоренности с Зевсом вырастил недалеко от Персефоны очень красивый цветок (это был нарцисс). И как только Персефона сорвала цветок, из-под земли появился Аид и утащил ее в свое подземное царство.
Деметра услышала крик дочери и побежала на помощь, но было уже поздно. Она отправилась на поиски, но безуспешно. Деметра впала в отчаяние и прокляла весь мир, лишила Землю плодородия, испортила семена, погубила животных. Тогда Гелиос, бог солнца, сжалился над ней и сказал, что видел, как Аид похищает Персефону.
Аид при этом уже придумал хитрую схему, что Персефону вернет на землю только при условии, что она не будет употреблять никакой пищи в царстве мертвых. Но Персефона в последний момент не сдержалась и употребила гранатовые зерна, так что по правилам забрать ее Деметра уже не смогла.
Конфликт разрешил Зевс. Сам создал проблему, сам же героически c ней разобрался:
Постановил он, чтоб дочерь твоя в продолжение года
Треть проводила одну в многосумрачном царстве подземном,
Две остальные — с тобою, а также с другими богами.
Так он решил и главою своею кивнул в подтвержденье[98].
Что этот миф мог означать для древних греков?
Во введении говорилось о том, что как минимум по Афинам конца архаики — классического периода (наиболее приближенный период ко времени, когда был написан гимн «К Деметре») мы знаем: общество ожидало от женщины, что она станет женой и матерью. Поэтому афинских девочек с детства начинали готовить к замужеству. Почти все время до замужества они были заняты в тех или иных ритуалах. Их перечень описан у Аристофана в «Лисистрате»:
Граждане афинские:
В честь земли нам родной,
Что в свободе и в веселье с детства воспитала нас.
Семь годков было мне,
В сумке шерсть я несла.
В десять лет зерно молола для владычицы святой.
В платье алом, во Бравроне, я медведицей была.
Дочь отцовская,
Потом я шла с корзиной,
Спелых смокв гроздь неся[99].
Поясню, почему я придаю большое значение ритуалам. Какое отношение религиозные обряды имеют к устройству обычной жизни? Мое мнение заключается в том, что, если у нас нет цели выработать у человека (неважно, какого пола) определенный набор реакций подчинения и послушания, мы и традиций, связанных с этим, не имеем. Зачем они нам? Мы лучше научим чему-то другому. Вежливости, например. Или ответственности. Заботе о ближнем. А вот дисциплинарные практики в основном формируют определенный стиль мышления: меня ограничивают, выставляют условия, а я подчиняюсь. У Филипа Зимбардо, американского социального психолога и автора знаменитого Стэнфордского тюремного эксперимента, есть известная книга «Эффект Люцифера»[100], в которой он подробно разбирает, как работает психология подчинения и какую роль в ней играют ритуальные действия.
Поэтому, по моему субъективному мнению, наличие в обществе ритуалов, требующих от женщин послушания, вполне может отражать более широкий тренд, чем лишь один маленький религиозный обряд, существующий исключительно ради традиции. Например, тренд формирования у женщин определенного послушного поведения и закрепление их подчиненного статуса по отношению к мужчинам.
Теперь рассмотрим, в каких обрядах принимали участие афинские девочки по мере взросления, руководствуясь списком из «Лисистраты».
Семь годков было мне,
В сумке шерсть я несла[101].
Из афинской аристократии каждый год отбирали четырех девочек в возрасте от 7 до 10 лет для службы богине Афине в Акрополе. Таких девочек называли аррефорами. В их задачи входило помогать ткать священный пеплос — одеяние Афины, которое подносили культовой статуе во время празднования дня рождения богини. Эту сцену мы видим среди рельефов многострадального фриза Парфенона[102].
Деталь, которая интересует меня в служении аррефор, — это то, что в последний день своего служения девочкам поручалось доставить корзины из Акрополя в святилище Афродиты и обратно. Заглядывать в корзины было запрещено. Может, девочкам и было известно, что внутри, но послушание той, которая не открывала корзину, было символом ее целомудрия. У Пандоры тоже, как мы помним, был сосуд, который ей было приказано не открывать, но она это сделала и тем самым вызвала хаос во всем мире.
В десять лет зерно молола для владычицы святой.
С 7 до 10 лет девочки переходили от ритуала аррефор к ритуалу алетрис. Алетрис готовили ритуальную еду для Афины и мололи зерно. Это также, кажется, было почетным положением, но мы немного знаем об этом ритуале, и о нем до нас дошло мало изображений.
В платье алом, во Бравроне, я медведицей была.
Девочек 13–14 лет, опять же из богатых семей, выбирали раз в четыре года для участия в ритуале арктеи. Их называли маленькими медведицами.
Этот ритуал был частью культа богини Артемиды. Суть ритуала заключалась в том, что девушки одевались в ткани, окрашенные шафраном, и участвовали в беге, который назывался «игра в медведя» и изображал охоту и поимку девушек.
В этой веселой игре девушки, которых называли «маленькими медведицами», убегали от охотившихся на них мужчин. Похоже на все скандинавские хорроры сразу, но охота была не буквальная, с луком и стрелами, а символическая.
Ритуал арктеи часто связывают с мифом об Ифигении, дочери Агамемнона и Клитемнестры, которую принесли в жертву перед отправлением войска на Троянскую войну. Гесиод пишет, что в последний момент Артемида спасла Ифигению и сделала ее бессмертной[103]. Эсхил[104] дополняет, что перед отправлением на Троянскую войну Агамемнон убил на охоте священную лань Артемиды. Та разгневалась и наслала на флот греков безветрие. Чтобы вымолить прощение, прорицатель сказал Агамемнону принести в жертву дочь[105]. В последний момент, по одной из версий, Артемида ее спасла, заменив то ли на оленя[106], то ли на медведицу[107], а Ифигению сделала своей жрицей. Считается, что оттуда пошла традиция отправлять девочек служить в ее святилище в Бравроне. Оттуда сохранились скульптуры девочек, которые, считается, и были изображением «маленьких медведиц». Сейчас их можно увидеть Археологическом музее Вравроны в Греции.
Но исследователи отмечают[108], что отправляли в служение Артемиде далеко не всех девочек и даже не во всех регионах Древней Греции.
С одной стороны, ритуал выглядит как сохранение традиции замаливания грехов перед Артемидой, чтобы избежать ее гнева. С другой стороны, в этом ритуале мы опять видим, что женщину ассоциируют с животным.
Потом я шла с корзиной,
Спелых смокв гроздь неся.
Для кого-то ритуал арктеи был финальным перед вступлением в брак, а кого-то из «медведиц» потом отбирали в канефоры.
Жертвенная процессия
Роспись художника из Галесы. Масляный сосуд (лекиф). Ок. 520–500 гг. до н. э. The Museum of Fine Arts, Boston
Канефорами становились девочки из знатных семей примерно 11–14 лет[109]. Они должны были нести корзину священного ячменя, которую клали на алтарь кровавых жертвоприношений животных[110]. Канефоры были, естественно, девственницами. И девственность была чуть ли не ключевой деталью. Не допустить девочку к участию в этом мероприятии означало бросить тень на ее репутацию, а следовательно, и на репутацию ее семьи[111]. Канефоры принимали участие в процессии во время Панафинейских игр, проводившихся в честь Афины, и это считалось буквально вершиной девичьей религиозной карьеры до перехода в статус жены.
Также канефоры фигурируют в одном из популярных афинских мифов о похищении: это похищение Бореем, богом северного ветра, Орифии.
Одно из самых древних дошедших до нас письменных описаний мифа есть в схолии[112] к «Одиссее», где указано, что оно принадлежит Акусилаю, мифографу, который жил в конце VI — начале V в. до н. э.
В схолии написано[113], что у Эрехтея, царя афинян, была чрезвычайно красивая дочь по имени Орития (другой вариант имени — Орифия). Царская дочь была удостоена стать канефорой и приняла участие в ритуальной процессии принесения жертвы в честь Афины. В этой процессии Борей ее и заприметил, очаровался ее красотой, немедленно влюбился и похитил. И даже не просто похитил, а женился.
Но Акусилай был родом не из Афин, а из Керкады или Аргоса. Если же взять кого-то из афинских писателей, то у Платона, например, о канефорах в мифе упоминания нет. Но он все же упоминает похищение:
Сократ. Если бы я и не верил, подобно мудрецам, ничего в этом не было бы странного — я стал бы тогда мудрствовать и сказал бы, что порывом Борея сбросило Орифию, когда она резвилась с Фармакеей на прибрежных скалах; о такой ее кончине и сложилось предание, будто она была похищена Бореем. Или он похитил ее с холма Арея [Ареопага]? Ведь есть и такое предание — что она была похищена там, а не здесь[114].
Теперь возвращаемся к мифу о похищении Персефоны. У нас есть версия похожего похищения Бореем Орифии, когда она была канефорой. То есть, согласно традициям, она была предбрачного возраста: канефоры были последним ритуалом перед выдачей девушки замуж. Есть ли тут аналогия с мифом о Персефоне?
Борей похищает Орефию
Вазовая роспись мастера Дансинг. Краснофигурный лекиф, терракота. Аттика, Древняя Греция, ок. 375–350 гг. до н. э. The Metropolitan Museum of Art
Ко всем девушкам предбрачного возраста применяли термин παρθένος (партенос, или парфенос) — «дева» с древнегреческого. Но в оригинале гимна «К Деметре» на древнегреческом термин «парфенос» по отношению к Персефоне не употребляется. Зато в описании того, откуда ее забрал Аид, есть луг:
Дева играла на мягком лугу и цветы собирала,
Ирисы, розы срывая, фиалки, шафран, гиацинты…[115]
Один из вариантов толкования такого цветущего луга — метафора сексуальности. Потому что цветы есть в одеянии богини любви Афродиты[116]. Луг в связи с Афродитой упоминается еще в «Киприях», написанных в VII в. до н. э.[117]:
Тело свое облачила в покровы: Хариты и Оры
Их сотворили, окрасивши соками вешнего цвета.
Оры ступают в покровах таких: гиацинта, шафрана,
Пышноцветущей фиалки, прекраснейшей завязи розы,
Сладким нектаром пропитанных в чашечках пищи бессмертной,
В благоухающем цвете нарцисса. И так Афродита
В ткань облачилась, хранящую каждой поры благовонье[118].
О луге пишет и поэтесса Сапфо, которая также жила в конце VII — начале VI в. до н. э.:
Луг в цветах раскинулся конепасный,
10 Пестры лепестки, и летят повсюду
Запахи медовые…
………………….
Ты приди сюда… Киприда,
И налей, щедра, в золотые чаши
15 Смешанный с водой безызъянный нектар
Пиру на радость[119].
Так как миф о похищении Персефоны примерно того же периода, можно предположить, что луг там тоже неспроста. И если это так, то, возможно, и Персефона, которая находится на таком лугу, оказалась там неслучайно. Возможно, ее нахождение там — намек на то, что она была парфенос, то есть девица на выданье?
Вернемся к реальным брачным традициям древних греков.
Рекомендованный возраст для вступления в брак, по мнению античных авторов, был между 14 и 18 годами. Аристотель в «Политике»[120] рекомендует вступать в брак женщинам в 18 лет и мужчинам в 37 лет. В Домострое Ксенофонта[121] Исхомах женился на 14-летней девушке. В первой главе мы много обсуждали «Труды и дни» Гесиода. Помимо прочего, Гесиод там описывает, как и когда выбирать жену. По мнению Гесиода, мужчине следует жениться около 30 лет. Жена же должна «зреть года четыре», что можно понимать как четыре года после полового созревания. А тут уж как у кого биология сработала. Может, и 14 лет, а может, и 16–17. Гесиод также пишет, что жениться стоит на девственнице, чтобы «внушить ей благонравье»[122]. Что ни цитата, то золото у Гесиода. Он еще, как мы помним, сравнивал женщин с пчелами.
Вообще мы видим уже довольно много сравнений женщин с какими-то животными. У Гесиода, Семонида, затем в ритуале «маленьких медведиц». Везде какие-то намеки, что женщина имеет дикую и неуправляемую природу. Даже древнегреческий глагол damazein (δαμάζειν), который означает «приручение животных», мог употребляться в значении «насилие в отношении женщин».
У Ксенофонта в Домострое, отвечая на вопрос Сократа, с чего он начал обучение своей жены, Исхомах говорит так:
— Когда она уже привыкла ко мне и была ручной…[123]
Как будто женщину надо объезжать, как дикую лошадь, ей-богу. Сразу представляю себе нечто вроде техасского родео. Но, возможно, Ксенофонт так пишет, потому что девушке действительно нужно было время, чтобы привыкнуть к мужу. В древнегреческой традиции девушка не имела права голоса в том, когда и за кого выходить замуж. Более того, ей необязательно было давать свое согласие на брак. Всем этим занимался ее опекун-мужчина. Чаще всего отец. Будущий муж мог быть ей мало или совсем плохо знаком. А тут надо жить с ним и заводить детей. Это даже звучит очень непросто. Девушки, которые были, как мы видим, довольно юными на момент вступления в брак, могли поначалу опасаться незнакомого человека и не испытывать к нему большого доверия.
Но это, конечно, не повод сравнивать человека с животным. Как ни крути, в этой риторике есть опять та же тема возвышения мужчины над женщиной как над неким неразумным существом.
Если перейти уже непосредственно к церемонии бракосочетания, то она представляла собой трехдневное мероприятие. Это был переходный ритуал для девушки, состоящий из трех дней церемониальных действий: проаулии, гамоса и эпаулии[124].
Проаулия — день перед свадьбой, когда велись приготовления. Жених и невеста принимали ритуальные ванны, чтобы во всех смыслах очиститься перед браком.
Самой важной частью дня были жертвоприношения, призванные обеспечить успешное будущее жениха и невесты. Жертвы приносились Гере, Афродите и обязательно Артемиде. Считалось, что невесты начинали переход из мира Артемиды в мир Афродиты, кульминацией которого становилось рождение первого ребенка. В ознаменование окончания детства будущая жена посвящала Артемиде свои детские игрушки и прядь волос.
Такая традиция наводит некоторых исследователей на мысль, что поднятие невесты на брачную колесницу во время свадьбы — это символ пребывания невесты в «середине перехода»: когда она уже не является частью мира Артемиды, то есть находится уже не в добрачном состоянии, но еще и не перешла в мир Афродиты, то есть не было еще брачной ночи. Она как бы между ними.
На следующий день церемонии был гамос[125] — сама свадьба, состоявшая из шествия и пира с мясом принесенных в жертву животных и лепешками, символизировавшими плодородие. На плодотворность союза также намекало присутствие в свадебном шествии маленького мальчика, символизирующего надежду на будущего сына.
Еще одна справка из древнегреческого: слово gamos (γάμος), основное значение которого «свадьба» или «брак», в древнегреческих поэмах может употребляться для описания разных видов сексуальных союзов (проституция, изнасилование, адюльтер, как в случае похищения Парисом Елены, о котором будем говорить далее).
После пира процессия привозила невесту в дом мужа, где ее отдавал жениху отец.
Пример всей свадебной процессии можно увидеть на лекифе художника Амасиса VI века до н. э. Мы видим, что новобрачные едут на колеснице, покидая дом невесты и направляясь к жениху. Женщина, возглавляющая процессию, скорее всего, мать невесты. В руках она держит факелы, которые символизируют огонь домашнего очага, освещающий девушке ночной путь (свадебное шествие обычно проходило ночью) в дом жениха и оберегающий ее во время перехода к новому дому и новой жизни.
Свадебная процессия (в развертке)
Приписывается художнику Амасису. Аттический лекиф. Ок. 550–530 гг. до н. э. The Metropolitan Museum of Art
Женщина с факелами стоит перед дверью дома жениха — еще одной важной точки перехода для невесты, которая означала ее вступление в мир женщин. В доме жениха их встречает другая женщина — обычно мать жениха. В ее руках также факел, символизирующий огонь очага нового дома.
В последний день церемонии бракосочетания — эпаулию — продолжались торжества с пирами, музыкой и танцами. Самой важной частью дня было вручение подарков невесте[126]. Типичными предметами, которые дарили невесте, были одежда, сандалии, расчески, духи и косметика. Их дарили, чтобы украсить невесту для ее мужа.
Завершение этого этапа означало, что невеста прошла квест и полностью перешла в дом и семью своего мужа.
Теперь мы можем другими глазами посмотреть на похищение Персефоны и отметить, что у него есть все признаки брачной церемонии.
Во-первых, Зевс одобрил похищение как отец Персефоны, ровно как в реальной жизни отец давал бы свое согласие на брак дочери, не спрашивая ее мнения:
Пышноволосую петь начинаю Деметру-богиню
С дочерью тонколодыжной, которую тайно похитил
Аидоней, с изволенья пространно гремящего Зевса[127].
Персефона не знала, что отец организовал ее брак с Аидом. А ее ужас при похищении, вероятно, тот же страх, который испытывали молодые невесты, когда их вынуждали выйти замуж, возможно, за незнакомого им человека, ну, или как минимум за того, кого они не особенно хотели видеть своим мужем.
Похищение Персефоны. Аид и Персефона на квадриге, справа Гермес
340 г. до н. э. Antikensammlung, Staatliche Museen zu Berlin
Отношения между Деметрой и Персефоной в мифе показывают отделение дочери от матери при вступлении девушки в брак. Когда девушка выходила замуж, она оставляла свою семью и присоединялась к новой семье с новой матерью — свекровью. Горе Деметры из-за потери Персефоны могло быть таким же, как горе реальных матерей, «потерявших» дочь из-за замужества. После похищения Персефоны Деметра девять дней бродила по земле в поисках своей дочери, неся факел, аналогичный тому, который несла мать невесты, чтобы защитить свою дочь при переходе к новой жизни.
Типичный свадебный ритуал в Древней Греции заключался в том, что невеста ела еду из дома своего мужа, что символизировало ее включение в семью, точно так же, как употребление Персефоной косточки граната привязывало ее к царству Аида.
Упоминание об этом есть у Плутарха:
Сюда же относится и закон, по которому невесте перед тем, как запереть ее с женихом, давали поесть айвы, а также и тот, что муж богатой сироты должен иметь свидание с нею по крайней мере три раза в месяц. Если даже и не родятся от этого дети, то все-таки это со стороны мужа по отношению к целомудренной жене есть знак уважения и любви; это рассеивает многие неудовольствия, постоянно накопляющиеся, и не дает ей совершенно охладеть к мужу из-за ссор с ним[128].
Айва считалась сильным афродизиаком, а гранаты ассоциировали с плодородием, браком и сексуальностью. Гранаты как бы образовывают союз мужского и женского начал с их многочисленными семенами и формой, напоминающей утробу.
Поэтому, помимо символического значения гранатового семени как консумации брака Аида и Персефоны, это еще и означает сексуальное соблазнение, когда Аид заставляет Персефону съесть зерно граната.
Прозерпина
Картина Данте Габриэля Россетти. 1874. Private collection / Wikimedia Commons
В конце концов миф заканчивается тем, что Персефона смиряется со своим браком с Аидом. В результате молчаливого согласия она не только воссоединяется со своей матерью на большую часть года, но и становится владычицей подземного мира. Что, видимо, должно было звучать очень мотивирующе для невест.
Однозначно плюс был в том, что культ Персефоны подарил древнегреческим женщинам еще одну активность. Женщины участвовали в религиозных фестивалях, таких как Фесмофории в Афинах — праздник в честь Деметры. Празднование было связано с сельскохозяйственным циклом и проводилось непосредственно перед осенней пахотой. Обоснование этой связи с сельским хозяйством и сменой времен года заключалось в том, что, когда Персефона была в подземном мире, земля умирала из-за горя Деметры, а когда она возвращалась, земля становилась плодородной.
Это было трехдневное мероприятие, которое предоставило женщинам редкую возможность находиться вдали от дома и детей. Первый и второй дни включали в себя принесение священных предметов к месту проведения праздника и пост, скорее всего напоминающий о горе Деметры из-за потери дочери. В последний день пиршеством и жертвоприношениями Деметре призывалось плодородие.
Таким образом, миф о похищении Персефоны — это поучительная история для будущих невест о том, что принятие своей общественно важной роли жены обеспечит процветающее будущее не только для них самих, но и для всего общества.