– Разве это плохо?

– Да, но ты видел их сегодня? Они как будто сошли с картинки из рекламы кетчупа. Все четверо золотоволосые, голубоглазые и улыбаются фирменными улыбками. И вот она я, – ткнула я в свое изображение.

– Но твоя улыбка ничуть не хуже.

– Ты не понимаешь. – Я перевернулась на живот так, чтобы видеть его лицо. – Я не была дома много лет. И подсознательно не хотела возвращаться. А теперь вижу почему. Вернее, я и раньше это видела, просто сейчас это стало явно. Как будто я лишняя. Неправильная деталь, никак не подходящая к общему механизму.

Он скривился:

– Ты ведь сама знаешь: это не так.

– Так, – устало ответила я, в эту минуту понимая, что тонкая нить, связывающая меня с матерью, которую я из года в год пыталась спасти, берегла и лелеяла, окончательно разорвалась. – Как бы я ни старалась, Бланж, как бы ни пыталась все эти годы, я все равно не чувствую себя частью этой семьи. Кто бы ответил почему?

Он протянул руку, убрал от лица мои волосы и, едва улыбнувшись, произнес:

– Может, потому что теперь я твоя семья?

Я замерла, глядя на него. Даже дышать перестала, прошептав:

– Что ты сказал?

Я изо всех сил сжала губы, чтобы они не дрожали, потому что на глаза навернулись слезы.

– Теперь я твоя семья.

Бабушка говорила, у всех нас в жизни бывает много семей. И не всегда люди в них связаны одной кровью. Есть вещи, которые гораздо крепче цепей ДНК. В одних семьях мы рождаемся. Другие сами находят нас, словно слепых котят. А есть те, что мы создаем. Я никогда не задумывалась об этом до этого момента и, когда Бланж протянул руку, чтобы обнять, уткнулась ему в плечо и разрыдалась.

И где-то здесь я окончательно вручила ему свое сердце.

Глава 18. Хорошие парни финишируют последними (Жаклин)

Он как мальчишка. Как подросток в пубертате. Хотя, учитывая, что Бланжу не так уж и много лет, мы недалеко ушли от правды.

– Ну зачем ты туда полез? – причитала я, носясь по кухне и заглядывая во все ящики в поисках аптечки, а Реми лавировал здесь же, мешая мне, и так счастливо улыбался, как будто его травмы не существовало в принципе. Как будто не было всех тех недель «до» и его депрессии. В глубине души я понимала причину. Все кардинально изменилось после того, как мы вернулись из дома моей матери.

– Дай ладонь, посмотрю! – скомандовала я, наконец отыскав коробку с красным крестом.

– Это ерунда. – Бланж отмахнулся. – Всего лишь царапина, потом заклею.

Всего лишь царапина? А окно, в котором он пытался починить раму, выглядело так, будто на нас маньяк покушался. Сверху донизу замаранное красными пятнами.

– И перестань так делать! – рассердилась я, когда он в очередной раз вздернул кресло на два задних колеса, даже не боясь упасть или потерять равновесие.

Бланж самодовольно ухмыльнулся:

– А то что?

– А то в лоб получишь.

– Не страшно.

– Без сладкого оставлю! – Сказать по правде, у меня не было против него аргументов. Я не стала уточнять, что именно понимала под этой фразой. Пусть мучается.

Бланж театрально нахмурился, а потом, мягко опустившись обратно, словно нашкодивший кот, заглянул мне в глаза. А мне, несмотря на то что вся кухня была уделана кровью, хотелось петь и танцевать, потому что тот, кого я помнила, возвращался. Я видела это в его взгляде, жестах, дурацких шутках. Даже в том, с каким удовольствием он теперь ел. Вместо ставшей почти привычной готовки раз в три дня мне приходилось постоянно что-то придумывать. Но, несмотря на возросший аппетит, тело Реми выглядело фантастически. Оно изменялось. Из угловато-стройного превращалось в атлетически прекрасное, потому что день и ночь он изводил себя тренировками, пока пот со лба не начинал капать. Но самое главное, что изменилось, – это его настроение.

– Дай сюда. – Вымыв руки и пододвинув коробку с медикаментами, я присела рядом. – У меня тут арсенал не хуже, чем у врача из девять один один.

Реми, наклонив голову, послушно протянул ладонь.

– Доктор, я буду жить? Это очень серьезно? – сложив темные брови домиком, наигранно тревожно спросил он, свободной рукой стягивая с моих волос резинку. Довольный тем, что заставляет меня уже заранее сбиться с мысли.

Каждый вечер я заплетаю свои кудри в косичку, чтобы они не путались, и каждую ночь Бланж ее расплетает. Пропускает мои непослушные пряди сквозь пальцы, медленно касается губами плеча, а кончиками пальцев – запястья, будто спрашивая: «Можно?» И я не могу отказать. Просто физически не могу сказать нет. Его руки созданы, чтобы освобождать мое тело от одежды, и уже знают его наизусть, как по картам. Так что даже сейчас я могла воспроизвести по памяти любой их маршрут. Для них нет запретного. Нет постыдного. Как и в жизни, Бланж просто приходит и берет то, что считает своим. А мое тело de jure уже принадлежит ему. И от одной только этой мысли все прочие – о готовке и домашних делах – тут же вылетают в трубу. Да и он сам занимается со мной любовью настолько неистово, словно после меня его ждет еще десять лет одиночества.

– Будет зависеть от твоего поведения.

– Значит, у меня проблемы, – лукаво ухмыляясь, произнес он полушепотом.

– С чем?

– С руками. – И протянул обе ладонями кверху.

– И что с ними? – изо всех сил стараясь не рассмеяться, спросила я.

– Не слушаются, – ответил он, ухмыльнувшись. – Так и норовят одну симпатичную медсестру за задницу облапать.

– Бланж! – Я, рассмеявшись, принялась отбиваться, но потерпела поражение, в итоге оказавшись у него на коленях. И снова вся готовка летит в тартарары. Потому что, несмотря на твердое, как камень, тело, у Бланжа невероятно нежные губы. И это проблема.

Его поцелуй медленный и глубокий. То, как он поочередно прихватывает то одну, то вторую губу, заставляет все внутри переворачиваться. Словно занимается с моим ртом самым бесстыжим сексом. И все бы ничего, но с каждым днем я все сильнее в него влюбляюсь. Вот только как выбросить из головы слова Кэсс?

«Джеки, ты же понимаешь, что он – молодой парень. Сколько ему? Двадцать два? Ему просто нужна разрядка. Еда. И постоянный секс. А ты дала ему все. Причем бесплатно».

И я гоняла ее слова в голове раз за разом, примеряя их к каждому слову, к каждому его взгляду и жесту, пытаясь найти похожий паттерн в книжках, в кино. Так смотрят парни на того, кого любят на самом деле? А может, они так себя ведут абсолютно со всеми, с кем спят? И настроение тут же начинало портиться.

Любит или нет?

Задача, требующая для решения большего количества вводных данных. В моем же распоряжении были лишь одни неизвестные. И пара переменных вроде горящих глаз, жадных рук и губ, требующих к себе постоянного внимания.

– Всё, Реми, хватит! – стараясь говорить максимально легко и непринужденно, я выбралась из его объятий. Зная, что ночью он все равно поймает меня в капкан. Одна постель – неравное поле боя, особенно когда в схватку вступает сердце. Но сейчас… сейчас мне хотелось думать, что я могу контролировать хоть эту часть своей жизни.

Оставив его посередине комнаты, я просто сбежала. Схватила высушенную стопку полотенец и унесла их в спальню. Забилась в угол между кроватью и комодом, выдвинула ящик и принялась наводить там порядок.

Я знала, что поступаю нечестно. Потому что усесться на пол, туда, где, по моему мнению, Бланж никогда до меня не доберется, и правда было подло. Вот только я забыла, как он любил превосходить мои ожидания.

Боковым зрением я видела, как, остановив свое кресло возле кровати, он подтянулся на руках, осторожно спустился вниз и уселся рядом. Теперь я была буквально загнана в угол. Но виду не подавала, продолжая разбирать вещи.

– Жак, посмотри на меня.

Я отвернулась.

– Пожалуйста.

Его рука осторожно коснулась моего подбородка, поворачивая мое лицо к себе. Пришлось зажмуриться. Ибо Бланж обладал тем видом оружия, против которого не срабатывала ни одна моя степень защиты, – взглядом. Слишком долгим и пристальным для того, чтобы быть нормальным. Слишком настойчивым и манящим. Потому что, однажды залипнув в этот янтарь, выбраться очень сложно. А я застряла в нем так крепко, как мошка в смоле. Но все равно продолжала убеждать себя, что я сильная, стойкая, и вообще, где это видано, чтобы я теряла самоконтроль из-за какого-то парня. Вот только вся моя бравада каждый раз осыпалась, как труха.

– У тебя красивые брови, – произнес Бланж, неожиданно обведя одну из них по контуру кончиком большого пальца. – Ты знала об этом?

– А что, бывают некрасивые? – растерянно ответила я, невольно сдавая позиции.

– Разные бывают, – ответил он мягко. – Иногда острые, как стрелы. Как будто заточенные для боя. А иногда – как колыбель. Твои изгибаются именно так – плавными дугами, знаешь, как будто говорят о том, что внутри такая же нежность.

– Разве я такая?

– Не то слово.

И снова этот взгляд напротив, в котором само время, кажется, застывает. Потому что я не слышала больше ничего. Только тишину и его дыхание. И в этом горячем выдохе секса было больше, чем во всех книжках Лил. А может, мне просто казалось так. Хотелось верить.

– Поговорим? – произнес Реми, протянул руку и сжал мои холодные пальцы, словно прося об откровенности.

Как же я боялась ее все это время!

– Почему ты сбежала тогда?

– Когда «тогда»? – переспросила я, снова отворачиваясь к окну, за которым уже начал накрапывать мелкий дождик. Хорошо, что я в этот момент сидела, а то колени бы точно подогнулись.

– Когда мы проснулись в одной постели.

Господи, только не это.

– Мы каждый день просыпались в одной постели, Бланж, – устало пробормотала я.

– Год назад, – продолжал напирать он.

– И тогда тоже. – Я пожала плечами. – Это было условием сделки, если ты помнишь.

Повисла пауза. А потом Реми произнес совершенно серьезно:

– Тогда, когда ты сама поцеловала меня. Когда мы проснулись в одной постели. Когда перед этим всю ночь неистово занимались любовью, Жак! Трижды! Тебе нужно еще больше конкретики?

Нет. Куда уж больше.

Я потупила свой взгляд, не в силах выдерживать его взгляда. Щеки вспыхнули оттого, как он смотрел, оттого, что сидел слишком близко.

– Почему ты ушла от меня?

Я принялась ковырять трещину в полу. Разве я уходила? Ты ведь сам меня отпустил.

– Я решил, ты жалеешь о том, что случилось. Ты бежала так, будто никогда больше не хотела меня видеть!

Я обернулась:

– А ты не пытался меня остановить!

Бланж вспыхнул:

– Я держал тебя возле себя едва ли не силой целое лето. Ясное дело, я хотел, чтобы ты сама решила остаться.

И тогда я выкрикнула:

– Я просто испугалась! Не хотела казаться навязчивой!

Повисла пауза. А потом он тихо произнес:

– Господи, я поверить в это не могу. – Бланж застонал, уткнувшись в мое голое плечо носом, пробормотав что-то вроде: «Как такое вообще могло случиться?»

Я хотела прошептать: «Не знаю», хотя сама даже думать боялась о том, почему мы вместе. Не потому ли, что я просто вынудила его? В другой – прошлой – жизни мы никогда бы не оказались в этом моменте. Но в ней и мы были совершенно другими. Та Жаклин, глупо и наивно верящая в свои принципы, разбилась вместе с тем Бланжем, сотканным сплошь из гордости и честолюбия, эгоизма и безразличия к окружающим. А остались мы – Жак и Реми, в своем маленьком мире. И нас нынешних от нас прошлых отделял не десяток месяцев, а как будто десять жизней.

– Я не хотела быть… Очередной галочкой в списке твоих достижений.

– Жак… Но ты ведь никогда ей и не была. Ты единственная видела во мне меня самого, а не чемпиона, – произнес он. – Я привык к тому, что все хотят Бланжа, его внимания, денег, славы, но никто не видит за ним Реми. А ты смогла его разглядеть. – Он снова сделал глубокий вдох, как будто собирался с силами, и добавил: – Дважды.

Я опустила взгляд.

– Прости, что прилично потрепал тебе нервы. Я не хотел, чтобы ты была со мной из жалости. Но теперь вижу: ты бы и не стала.

– Никогда, – прошептала я. И вдруг наконец решила задать вопрос, мучающий меня: – А ты?

Бланж замер. Спину пронзил холодный, липкий страх.

– Ты любил меня когда-то? – прямо в лоб спросила я.

– Да, – ответил он. – Я люблю тебя прямо сейчас. Этого недостаточно?

Но взгляд его был испуганным. Как будто он понимал, что творится внутри меня, мог прочесть в моей душе каждую ноту сомнения.

– Достаточно, – ответила я, не улыбнувшись. Хотя мы оба в этот момент явно думали об одном: а любил бы он, если у него, как и у меня, был выбор?

Глава 19. Выбор (Марс)

Марсель сидел на лестнице «Святого моря», по привычке глядя, как солнце сваливается за край пустыни. Стрекот насекомых наполнял воздух.

Поморщившись, он растер руку. Давняя травма локтя после последних соревнований снова напомнила о себе.

«Почему в двадцать девять я чувствую себя как старая развалина?»

Три сломанных ребра и одна ключица, одно сотрясение мозга, пара разрывов связок, раздробленный локоть и трижды вывихнутый большой палец – таков был его «багаж» за всю карьеру. В целом не так уж плохо, учитывая случай Беланже, когда единственная травма оказалась роковой.

«Это всего лишь игра, – подумал он. – Так ради чего мы так себя истязаем?»

В тот вечер в Анахайме он все-таки был оштрафован на шесть позиций, но ему было наплевать. Потому что в тот день произошло кое-что более важное. Он заявил о своем желании сменить команду. Не смог простить того, что они сделали с Лили. И пусть она об этом не знала, его агент уже рассылал письма во все крупнейшие фирмы мира, сделав внизу, в графе «Дополнительные пожелания и условия», приписку: рассмотреть возможность просмотра в команду для одной вздорной девчонки.

Если Бланж не прощал предательства, то Марс не выносил обмана.

Спустившись вниз, он дернул на себя ворота гаража, чтобы закрыть их на ночь, но остановился. Потому что в его старом кожаном кресле прямо за рабочим столом сидела та самая девчонка.