Вечер в Аквилоне наступил незаметно. Стояла по-настоящему весенняя, тёплая погода, но с востока иногда заходил ветер, острый и влажный, будто напоминая, что эта благодать ненадолго. Облака на небе плыли неспешно, как и тяжёлые торговые корабли в акватории порта. Здесь всегда так – столица Вестмарка днём оглушала шумом, а к вечеру затихала будто по мановению руки, переходя на сдержанный, бархатный гул.

Кульгана доставили в центр города, к особняку Эрлика. Старый нойон, сидя в карете, с невозмутимым любопытством наблюдал за жизнью за окном: торговцы на телегах, гружённых бочками с солониной и мешками зерна, спешили в склады; рыбаки у причалов сворачивали сети, пахнущие тиной и рыбой; из кузнечных кварталов доносился последний, угасающий звон молотов. На улицах зажигали фонари, их тусклый свет дрожал в начинающихся сумерках. Горожане неспешно прогуливались, где-то мерно шагала патрульная стража в синих, железных латах. Люди жили в основном в узких, в два-три этажа, домах с островерхими синими крышами, которые теперь, в косых лучах заката, отливали цветом между лазурью и сталью. Лучи мягко ложились на черепицу, делая город похожим на застывшее, безмятежное море.

Карета прибыла. Кульган вышел, весь грузный, могучий; экипаж, освобождённый от его веса, аж вздрогнул. Особняк Эрлика не был самым величавым на этой улице, но в его строгих, лишённых излишеств линиях чувствовалась иная сила. Над входом развевался на ветру геральдический флаг: на алом поле золотая рука с топором, рубящая окровавленный кусок мяса.

– Нас ждёт ужин, нойон Кульган. Пройдёмте, прошу вас.

Эрлик, одетый в тёмно-синий, неприметный камзол дорогой шерсти, сделал чуть заметный, но безупречно вежливый полупоклон, указывая путь.

– Может, у вас есть какие-либо противопоказания в еде? Моя кухня обширна, и повара могут приготовить всё, что душе угодно.

– Я всеяден, – глухо пророкотал Кульган, его голос звучал, как перекат камней. – Ем всё, что движется. А то, что не движется, сойдёт для гарнира.

– Суровая степная душа. Вы мне всегда нравились. Между прочим, у нас с вами много общего. Именно с моим домом.

– Неужели?

– Да, нойон. Наши предки были мясниками. Предлагали свои услуги. Потом купили овцу, вторую, третью… Мы пасли скот. Разводили лошадей. Были фермерами. И вот они уже продавали своё мясо. Не все могли заплатить. Многие брали в долг, а возвращали с процентами. Те, кто никак не могли вернуть -становились нашими рабами. Они выбивали для нас долги с тех, кто мог. Так всё и закрутилось у дома Фиоринов.

– Теперь понятно ваше отношение к людям, – медленно сказал Кульган, и в его глазах мелькнула твёрдая усмешка. – Вы пасли овец. Вы пастухи… Всю жизнь овца боялась волков, а…

– Съел её пастух! – опередил его Эрлик. Он тихо засмеялся, и звук этот был сухим, как шелест пересчитываемых монет. – Повторюсь ещё раз. Приятно говорить с тем, кто понимает суть вещей. Даже лгать неинтересно тем, кто позволяет это делать. Честные разговоры всегда очищают.

– Вы слишком много дали мне увидеть. Я – мертвец?

– Ох, мудрый нойон, не хотелось бы вас терять. Вы – ценный человек. Хорошо, что удалось схватить именно вас. Ваш тэгин… какой он?

– Этот юнец мудрее, чем я. Провидец. Видит дальше, чем остальные. Он столько много хочет, сколько ничего не желает.

– Я был поражён. Белокаменная пала так быстро, что весть об этом шла неделю. Город Бурь… он ведь был практически неприступен. Первое, что я подумал – невозможно.

– Какие вести оттуда? Как только битва началась, я оказался в плену. Расскажите же. Думается мне, я буду заперт в стенах Аквилона ещё долго…

– Его больше нет. Город полностью сожжён дотла, не оставили камня на камне, а землю засыпали солью. Теперь там не вырастет ни один сорняк. Но воины те, я слышал, хорошо потрепали ваших. Ваши тумены знатно поредели, Кульган.

– Я не удивлён. Их пикинёры рычали, как раненые вепри. Уверен, Мункэ пришлось несладко, но он – это он. Для него нет преград. «Невозможно» для него – всего лишь "долго".

– А вы? Ждёте его? Думаете, орда прискачет к нашим стенам?

– Не думаю, что я так ценен ему, чтобы сворачивать ради меня со своего пути. Но да, он идёт. И ради меня он не свернёт. На пути к вам стоит ваш рыцарь. Слышал, он хорош. Чемпион турниров и любимец солдат.

– Да, он славный малый, угрюмый, но ремесло своё знает. Говорите, вы цены не имеете? А может, и так! Тогда тем ценнее для меня! Ладно уж! Хватит о грустном! Давайте приступим к трапезе!

Стол накрыли поистине королевский, но с умом, без кричащей роскоши -так, чтобы показать не столько богатство, сколько безграничные возможности. На серебряных блюдах, отполированных до зеркального блеска, принесли благородную рыбу – осетра, запечённого целиком в глине с травами. Рядом, в хрустальной чаше, дымилась чёрная икра. На тяжёлых золотых подносах красовалось мясо: огромная окорока вепря, медленно тушённая в тёмном пиве с черносливом; нежные ребрышки молодого поросёнка, зажаренные на вертеле до хрустящей, тающей во рту корочки; куропатка в собственной крови с можжевельником. Овощи – не как гарнир, а как самостоятельные блюда: тушёная в меду репа и пастернак, пироги с луком-пореем и грибами, пюре из бобов с пряностями. Фрукты -яблоки, груши, заморские сушёные фиги и виноград -лежали в плетёных корзинах. Хлеб был двух сортов: грубый, тёмный, ржаной для простолюдина и белый, пшеничный, воздушный каравай для знати. И всюду – золотые кувшины с вином, густым, как кровь, и светлым элем, и тяжёлым мёдом.

Кульган, не привыкший к такому изобилию и сложности вкусов, был внутренне поражён, но не подал виду. Он важно, почти церемонно, перебирал яства, выбирая то, что попроще и сытнее: рваный кусок хлеба, которым ловко подхватывал мясо, горсть бобов. Он ел методично, мощно, как истинный степняк – без восторга, но с глубоким уважением к пище. Эрлик же, в своей привычной манере, почти не ел, лишь отщипывал крошечные кусочки, больше наблюдая за степняком, чем за тарелкой.

– Скажите, нойон, – с лёгкой, хорошо отрепетированной насмешкой в голосе спросил Эрлик, вращая в длинных пальцах бокал с тёмным вином, – а правда, ваш правитель -дальновидец? Он предвидел ваше пленение?

– Как вам сказать… – Кульган оторвал зубами волокнистое мясо с ребра, громко и без стеснения пережёвывая. – Я для него – инструмент. Быть может, он и предвидел, и специально допустил, чтобы извлечь выгоду. А может, не увидел ничего. Но будьте уверены – из этого он получит пользу больше всех.

– Очень интересно… Складывается впечатление, что он не слишком – то защищает своих людей…

–Это лишь потому… – нойон сделал большой глоток вина, смачно облизал губы, -…что мы, уранхайцы, уверены друг в друге! Мы – стая. Волк не спрашивает у волка, зачем тот бежит впереди. Он бежит следом, зная, что впереди – добыча, а сзади – его спина.

Кульган откинулся на спинку резного стула, положил ладонь на свой твёрдый, круглый живот.

– Да! Я знаю много! Сколько ни кормите и ни балуйте меня… – он вдруг наклонился к Эрлику, его хитрые, запрятанные в складках век глаза сверкнули. – Даже пытайте! Вечность держите в сырых темницах! Я ничего не скажу!

Эрлик рассмеялся, и на этот раз смех его звучал почти искренне. К нему присоединился и Кульган – его раскатистый, грудной хохот наполнил зал.

– О, великий нойон! Мне от вас ничего не нужно. Будьте собой! А то я уже давно ни с кем не говорил по душам! Не хотите ли вдохнуть табака?

– С большим удовольствием!

Они вышли в мраморный коридор. Тяжёлые сапоги степняка с массивными каблуками для стремени гулко отдавались эхом на отполированном до блеска полу, контрастируя с бесшумными шагами Эрлика в мягких туфлях.

– И всё же, нойон, вы ни капли не боитесь? Вдруг я веду вас в темницу?

– После такого ужина? -Кульган хлопнул себя по животу. – Пусть хоть мир провалится!

Они снова рассмеялись. Стражи в ливреях Фиоринов молча распахнули перед ними высокие, инкрустированные позолотой двери, ведущие на широкий балкон.

Перед Кульганом открылась вся мощь и красота вечернего Аквилона. Небо на западе пылало алым и розовым, длинные облака тянулись, как окровавленные полосы. Солнце, садясь за дальние холмы, бросало последние отсветы на широкую ленту реки Лирин, превращая её в путь из расплавленного золота. Море синих крыш, тысячами оттенков – от лазурного до густо-синего, слитного, – теперь казалось тёмным, беспокойным океаном. Где-то звонили колокола, размеренно и печально. Чайки носились над водой с пронзительными криками.

Но взгляд Кульгана, привыкший оценивать больше силу, а не красоту, скользнул дальше, за высокие городские стены. Там, на равнине, раскинулся военный лагерь Вестмарка. С этого расстояния он казался ещё одним, чудовищным городом из полотна и дерева. Палатки стояли строгими рядами: большие, полосатые шатры знати с гербами на флюгерах; длинные, низкие бараки для пехоты; коновязи, где толпились тысячи лошадей. Дым сотен костров стлался низкой пеленой. И среди этого – орудия. Гигантские камнемёты, похожие на спящих деревянных чудовищ, их могучие рычаги и пращи чётко вырисовывались на фоне заката. Мангонели, стенобитные тараны под навесами. Кульган понял, что перед ним не обыкновенная армия, а военная машина, заведённая и смазанная золотом Фиоринов. Огромная сила направленная на восток.

Нойон замолчал. Он встал в своей обычной, степной позе: ноги широко, плечи и грудь расправлены. Медленно, не отрывая взгляда от этого зрелища, он закурил поданную трубку, вдохнул глубоко и выпустил длинную струйку дыма. Он прищурился, и в этом прищуре было что – то от хищной птицы, оценивающей добычу.

– Да-а, сэр Эрлик, – наконец произнёс он, и голос его звучал почти с сожалением. – Вам стоит сразу сдаваться. Или же биться насмерть. Мункэ не оставит от этого ничего. Здесь будут пастись наши овцы.

– Или же всё это покроет снежный саван, – тихо парировал Эрлик, тоже глядя в даль. -Холод идёт, нойон. И вы об этом знаете лучше многих. Он всех нас заметёт, покроет ледяной пустыней. И ваших овец тоже.

– Так говорите с ним. Говорите так, чтобы оказаться ему… другом.

– Один его друг уже здесь, – Эрлик повернулся к Кульгану. – Что будет дальше, нойон?

Они переглянулись – банкир, потомок пастухов, в чьих глазах отражался горящий город, и старый воин, из чьих уст выходил дым, похожий на дымок далёких степных костров. Не сказав больше ни слова, они продолжили курить, пуская длинные, задумчивые кольца в прохладный вечерний воздух. Разговор, долгий и сложный, только начинался.