Из охваченного пламенем Истмарша, раскалывавшегося на покоренные города, все дальше на восток, в самое сердце степей, беспрерывно мчались всадники. Они были живыми нитями, связывавшими походную юрту Мункэ-тэгина с остальным миром, но главное – с Туймадом. Там, в бескрайних просторах, что раскинулись на гигантском высокогорном плато, находилась главная, вечная юрта всех уранхайцев. И сейчас в ней правила Томирис-хотун. Прославленная воительница, нойон, под чьей рукой находились целые тумены, готовые по одному ее слову смести любое вражеское войско.

Туймад был миром неба и земли. Степь простиралась до самого горизонта, и облака здесь плыли так низко, что казалось, их можно задеть древком копья или сбить меткой стрелой. Воздух на высоте плато был разреженным, холодным и острым. Возможно, именно здесь, в вечной борьбе за каждый глоток, уранхайцы и их низкорослые, мохнатые кони и закалилились, чтобы в чужих землях летать, как ураган.

На востоке степь упиралась в неприступные хребты, чьи вершины терялись в облаках. У их подножия лежали долины, изрезанные быстрыми реками, несущими свои воды на север. Там, среди невысоких лиственниц и крепких, корявых сосен, встречались места удивительной красоты – каменные исполины, вставали вдоль берегов, как застывшее войско древних духов. Эти величественные скалы, изъеденные ветром и временем, молчаливо наблюдали за кочевьями тысячелетиями. Они были границей между востоком и западом. А дальше, на севере, простиралась бесконечная равнина, переходящая в вечную мерзлоту – земли, окутанные легендами о вечной зиме. Ни один уранхаец не заходил туда глубоко. Даже их бесстрашные сердца сжимались от леденящей неизвестности, что веяла оттуда.

Туймад делился на улусы, и в каждом правил свой нойон, а под его началом ходили тумены по десять тысяч всадников. Но не каждый уранхаец рвался на войну. Многие находили покой в древнем ритме Великого Круга – пасли бесчисленные отары овец, табуны лошадей и коров. И этих людей уважали даже больше, чем прославленных воинов, ибо они были тем самым костяком, основой жизни народа. Целые стойбища кочевали по бескрайним степям, а рядом с ними обучалась молодежь – одни оттачивали мастерство стрельбы из лука на скаку, другие ходили на охоту или расставляли сети в чистейших озерах.

И пока тэгин покорял далекие земли за хребтами, над этим гигантским, дышащим одним целым кочевьем правила Томирис-хотун. Жена Мункэ.

Очередные гонцы, покрытые пылью дальних дорог, почтительно склонили головы, входя в ее юрту. Томирис была воплощением достоинства. Ее осанка была прямой, как стрела, а голова всегда поднята высоко. Она была молчалива. Лишь тонким пальцем, украшенным серебряным перстнем, она указала на низкий столик, куда следовало положить свитки с вестями. Легким взмахом кисти – и гонцы удалились, чувствуя на спине жгучий взгляд ее черных, как глубокая ночь, глаз. Смотреть в них боялись – казалось, они видят саму душу и могут поглотить волю. Ее хрупкость была обманчива; в движении она была ловкой и стремительной, как степная лиса. Ее голос звучал мягко, но гнев ее был страшнее ярости раненого медведя. Никто, даже Мункэ-провидец, не мог с уверенностью сказать, какие мысли рождались за ее высоким челом.

Одетая в длинное платье цвета весенней травы, расшитое сложными золотыми узорами, она была живым воплощением мощи и красоты Туймада. Ее руки украшали массивные серебряные браслеты с чернением и резьбой, изображавшей стилизованных зверей и духов предков. На переносице сияло изящное золотое украшение-сиэл, а на груди переливалось тяжелое ожерелье из того же металла, инкрустированное бирюзой и сердоликом. На голове ее покоилась бастына – тонкая, ажурная диадема из белого золота, похожая на застывшие солнечные лучи. Длинные серьги-ытарга из серебра с подвесками звенели при каждом движении, а ноги были обуты в мягкие сапоги из тончайшей кожи, расшитые бисером.

Ее просторную, богато убранную юрту охраняли такие же хотун-воительницы. Их лица были спокойны и непроницаемы, а руки никогда не отдалялись от рукоятей кривых сабель. Ни одна тень не могла проскользнуть мимо них незамеченной.

Развернув свиток, Томирис принялась читать. Мункэ писал, что Истмарш пал, разделен на города-вассалы. Некоторые сдались добровольно, одни подчинились, многие сожжены, других купил Вестмарк и они так же будут стерты с лица земли. Впереди – Вестмарк, Норланд и… Холод.

Тэгин делился самым тревожным: он многое узнал о новой напасти. Холод не просто убивает – он затмевает разум, мешает видеть будущее, отравляет саму волю. Он не бессмертен, но разумен, и с ним можно бороться. «Если с Истмаршем, Вестмарком мы сражаемся саблей и стрелой, – писал Мункэ, – то против Холода нашим оружием должен стать огонь. Огонь очагов и огонь веры, что горит в сердце каждого уранхайца».

Томирис отложила свиток. Ее черные глаза уставились в пространство, где за пределами узорчатых стен юрты простирался бескрайний, хрупкий мир, который ей предстояло защитить.

Связь между этими двумя была необычайной, словно сотканной самими Тэнгри и Умай. Мункэ был подобен солнцу – яростным, всевидящим, несущим и жизнь, и испепеляющий жар. Томирис же была как луна – холодной, мудрой, освещающей путь во тьме и владеющей тайными ритмами мира. Вдвоем они были вечны под вечно синим небом, двумя половинками единого целого.

Он, властный и жаждущий новых покорений, не боявшийся ни чужих богов, ни людей, но перед ней он склонял колени. Ее гнева он боялся пуще сокрушительной атаки вражеской конницы, ибо он был холодным, точным и неумолимым, как удар от рогов дикого быка. Она же, всегда строгая, собранная и никогда не делавшая лишнего движения, в его присутствии превращалась в юную девочку, позволяя себе улыбку, что была дороже всех сокровищ Истмарша. Это и была их сила – лишь друг перед другом они могли быть настоящими, сбрасывая тяжелые доспехи правителей.

Их любовь породила не только союз, но и дочь – прекрасную Айлину, унаследовавшую черные, как ночь Туймада, глаза матери и характер отца, схожий то с громом среди ясного неба, то с жарким пламенем костра. С малых лет она держалась с достоинством рожденной властвовать.

Томирис изнывала от тоски по теплу Мункэ. Она верно ждала его, и каждую ночь ей снилось, что он откидывает полог юрты и говорит хриплым от дорожной пыли голосом: «Моя черноглазая, моя лисичка, я дома». И ее могучее сердце, заключенное в хрупком теле, начинало биться чаще, как у загнанной лани, при одной лишь мысли о нем.

Мункэ же, поглощенный войной и покорением новых земель, постоянно думал о ней. «Как там моя лисица? Не скучает ли? Достаточно ли крепки частоколы вокруг стойбища?» В своих письмах они больше писали о чувствах, эти слова были бесконечной рекой, живительной влагой для их душ. А сухие вести – отчеты о победах и потерях – всегда шли на отдельном листе. Кратко, ясно и по делу.

Каждое утро ее сердце рвалось оседлать самого быстрого коня и умчаться на запад, к нему, к своему тэгину, мужу, любимому. Но долг заставлял ее оставаться. Править, пока его нет. Она безоговорочно верила в его планы и видение будущего с той же уверенностью, с какой луна знает о неизбежности ночи.

Итак, Истмарш пал. Некоторые из городов признали вассалитет Туймада, остальные – вопрос времени. Вестмарк лихорадочно готовится к войне. Норланд, судя по всему, заключит с ним союз. Но главное – Мункэ все больше узнает о Холоде. Он уже начинает понимать, что против него бессильны стрелы, но может быть сильна воля, сплоченная верой.

Дочитав последнее письмо, Томирис осталась сидеть в сумраке юрты, освещенная трепетным светом сальных свечей. Ее тонкие пальцы медленно перебирали свиток. Теперь ей предстояло обдумать ответ, дать совет, который, как всегда, должен быть верным и точным. Именно сегодня в тишине этой юрты могли родиться мысли, которые превратятся в деяния, способные сокрушить королевства и изменить карту мира. За ее стенами, в ночи, уже стояли гонцы, со свежими конями. Они ждали указаний хотун. И эти указания определят будущее во всей Трисмерии.