В купе поезда Михаил Куртаков оказался один.

Через полчаса чуть слышно лязгнули буферы вагона. Мимо окна медленно проплыло здание вокзала, его сменили приземистые привокзальные строения, затем в мгновенье ока пронеслись жилые дома и, наконец, всё исчезло.

Поезд набрал скорость. Он уносил бойца штурмовой роты с позывным «Нигилист» в родные края.

Подперев ладонями подбородок, Михаил без особого интереса смотрел в окно. Монотонность дробного перестука колёс действовала на него успокоительно, он принялся обдумывать свои дальнейшие действия.

Спустя час за окном стемнело до полной черноты. Михаил расправил постель и завалился спать.

В половине шестого утра, негромко постучавшись в дверь купе, его разбудила проводница.

– Просыпаемся, мужчина. Через полчаса будет станция Таёжная. Не забудьте сдать постельное бельё.

– Спасибо, – поблагодарил Михаил проводницу и, дождавшись, когда за ней затворилась дверь, сбросил с себя одеяло и стал одеваться.

Когда показались первые строения станции, он вышел в тамбур. Проводница была уже там, ожидая остановки состава, чтобы открыть дверь вагона.

Это была шустрая и говорливая женщина лет сорока пяти, успевшая благодаря своей профессии наглядеться всякого. Она беспардонно принялась разглядывать покалеченное лицо Куртакова, потом перевела взгляд на его трость и неожиданно спросила:

– Чё с ногой-то?

– С крыши свалился, – ответил Михаил и доверительно улыбнулся. – Потекла зараза, полез залатать и свалился в клумбу. Сломал ногу, а острый край камня испортил мой портрет.

Проводница с недоверием посмотрела на Жигарёва.

– Надо же такому случиться, – сочувственно проговорила она с оттенком недоверия на лице.

– Да уж, и сам не пойму, как меня так угораздило.

– Дом-то, наверно, высокий, хоромина, поди?

– Коттедж, двухэтажный, – соврал по ходу Михаил. Его начал забавлять разговор с женщиной – простой русской бабой, доверчивой и жалостливой.

– А сам-то, поди, в начальниках ходишь?

– Почему вы так решили?

– У меня на людей глаз намётанный, – с гордостью заявила проводница.

– Бизнес у меня, – сохраняя интригу, сообщил Михаил.

– Значит, богатый.

– Не бедствую.

– Везёт же некоторым, вроде тебя. Поди и прислуга имеется? – поинтересовалась женщина, приняв высказывания Куртакова за чистую монету.

– Домработница приходит, – сказал Михаил. – уборкой занимается, еду готовит.

– А жена? – не удержалась проводница.

– У жены тоже бизнес, работает допоздна, как и я.

– Счастливая твоя жена. А тут из поездки вернёшься – не знаешь, за что браться. И постирать надо, и огород вскопать, и посадить успеть вовремя. Крутишься, как белка в колесе и просвету не видно.

По разговору чувствовалось, что женщина была недовольна своей жизнью и в настоящий момент не видела выхода из создавшегося тупика. От безысходности ворчала при каждом удобном случае, получая, по всей вероятности, некоторое облегчение для себя.

– А что муж? Не помогает? – спросил Михаил для поддержания разговора.

– Мой муж – объелся груш. Настрогал мне трех охламонов и был таков. Ни развода, ни алиментов. Восемь лет от него ни слуху, ни духу. Вот и приходится тащить всё на своём горбу.

Проводница выговорилась и замолчала. Поезд затормозил и через минуту остановился.

Женщина открыла дверь, спустилась на перрон, принялась протирать поручни. Михаил повесил на плечо спортивную сумку, взял в руку трость и медленно спустился по ступенькам на перрон. Прощаясь, сказал:

– Жизнь – она двухцветная. Чёрная полоса обязательно сменится белой. Надо только верить в это и всё образуется. У вас ещё всё будет: и достаток в семье появится, и радость не обойдёт стороной.

– Твои слова бы, да богу в уши, – проговорила проводница и отвернулась от Куртакова.

Она тут же забыла о нём, переключив своё внимание на подошедших пассажиров. Нужно было проверить у них проездные документы и ответить на все интересующие вопросы. Женщина исполняла свои обязанности добросовестно, ей уже было не до случайного пассажира, который так неудачно упал с крыши.

Михаил дошёл до автобусной остановки, дождался автобуса и поехал в родной посёлок к родителям, где прошло его детство.

***

Конечная остановка автобуса была напротив дома Куртаковых. Номер маршрута значился под цифрой «два» и такая же цифра красовалась на воротах крайнего дома, в котором вырос Михаил.

– Мы с вами двоечники, – любил шутить Матвей Митрофанович, когда речь заходила о какой-нибудь ответственности. – Какой с нас спрос?

Перед окнами дома красовалось небольшое озерко, поросшее по краям редким камышом. К нему по утрам сходились утки и гуси с соседней улицы, крякали и гоготали, часто ссорились из-за территории, угрожающе махали крыльями и порой даже взлетали над поверхностью для устрашения противника.

Прибывающий автобус сперва проносился мимо дома Куртаковых, с завидной виртуозностью делал петлю вокруг озерка, разворачиваясь в обратном направлении, и затем лихо подкатывал к остановочному павильону, обволакивая столпившихся пассажиров облаком рыжей пыли.

Женщины громогласно ругали шофера за издевательство, мужики показывали ему увесистые кулаки, а он, не воспринимая их угрозы всерьёз, с добродушной улыбкой выпрыгивал из кабины, доставал из пачки папиросу, тыкал её в рот и отходил в сторонку покурить.

Михаил вышел из автобуса и огляделся по сторонам. Всё вокруг выглядело так, как было в последний его приезд к родителям. Никаких изменений. Будто и не уезжал он из посёлка.

Перед глазами предстал знакомый прудик с высокими камышами по краям. В нём, как и прежде мирно елозила по поверхности водоплавающая живность, добывая в воде корм. У кромки воды дремали две лохматые бездомные собаки с множественным репейником по всей шкуре.

Влево от прудика уходила к реке та же разбитая дорога с большими лужами посредине. За прошедшее время никто так и не удосужился привести её в порядок, высыпав в эти многолетние ямы с водой хотя бы парочку самосвалов щебня.

Михаил улыбнулся и направился к знакомым воротам. Глазницы окон были пусты, родных лиц он в них не увидел.

«Отец, вероятно, на реке, а мать хлопочет, как всегда, в летней кухне», – предположил Михаил, нащупывая рукой за почтовым ящиком специальный ключ для поднятия щеколды.

– Эй, кому там неймётся шарить по чужим воротам? – послышался со двора отцовский голос. – Нельзя, что ли, постучать? Открою ведь, если дома. Чего надо?

Двор Куртаковых, как и у большинства жителей посёлка, был обнесён деревянным забором из обрезных досок, плотно пригнанных одна к другой. Разглядеть человека за воротами было невозможно.

Михаил решил разыграть отца. Изменив свой голос до неузнаваемости, произнёс:

– Я представитель общества ветеранов Афганистана, принёс приглашение на встречу. У вас крышка почтового ящичка не открывается. Откройте, пожалуйста, ворота, вручу приглашение в руки.

Отец звякнул металлической щеколдой, открыл ворота, увидел изуродованное лицо сына, опирающегося на трость, и на некоторое время замер.

– Ёк-макарёк! Мишка?! – воскликнул он, наконец. – Как снег на голову! Ни звонка ни эсмээски – нате вам, принимайте сына собственной персоной!

Михаил шагнул во двор, поставил сумку на землю, опёрся на трость, посмотрел на отца. С полминуты они стояли молча, впившись друг в друга взглядами.

– Вот ты какой стал, штурмовик с позывным Нигилист! – наконец проговорил отец с восхищением.

– Страшный, да? – съязвил Михаил

– Обнять-то тебя можно? – спросил отец, не отвечая на задиристый вопрос сына.

– Конечно.

Они крепко обнялись.

– Мать, смотри кто к нам заявился! – крикнул Матвей Митрофанович, отступив от сына на пару шагов.

В дверном проёме кухни показалось лицо матери. Она перешагнула порог со стопкой тарелок в руке и, увидев сына, ахнула. Посуда выпала из рук и разбилась вдребезги. Сухонькая, подвижная, с повязанной на голове косынкой, она устремилась к Михаилу, припала к его груди и разрыдалась.

– Да как же так, Мишенька, – проговорила она, отстранившись от сына и вытирая полотенце ручьём катившиеся слёзы. – Ни слова, ни полслова о своём приезде. Мы хотя бы приготовились с отцом к твоему приезду по-человечески.

– Прости, мам, не смог. Выписали из госпиталя и сразу в поезд. Всё произошло так быстро, что просто не успел. Даже свой телефон оставил в госпитале.

– Надолго ли к нам? – спросила мать, в заплаканных глазах усматривалась тревога.

– Пока не знаю, что скажут врачи, – ответил Михаил, глядя прямо в заплаканные глаза матери.

– Ладно, пошли в дом, чего тут торчать, – сказал отец. Он взял сумку и понёс её в избу. Следом за ним пошли Михаил с матерью, повисшей у него на руке.

И в доме было всё так же, как прежде. Никакой перестановки. Те же кружевные занавески на окнах, связанные руками матери, и те же домотканые половики на полу. И даже наволочка на его подушке оставалась прежней – с большими васильками на светло-зелёном фоне.

Михаил не раз предлагал родителям поменять интерьер в доме, но каждый раз получал отказ.

– Нам модные прибамбасы ни к чему, – отвечал отец.

– Мы же старой формации, сынок, – вторила отцу мать. – Мы привыкли так жить, и нас всё в доме устраивает.

И Михаил перестал вести разговор на эту тему.

Он ушел в свою комнатку, переоделся, умылся с дороги и затем присел к столу. Время было предобеденное.

Мать в несколько заходов принесла из летней кухни кастрюльки с едой и посуду. Отец успел слазать в подполье, достал домашние разносолы и бутылку водки.

– Из старых запасов осталась, тебя ждала, – с гордостью доложил он, выставляя «Русский стандарт» на стол. – Твоему здоровью, я надеюсь, не повредит рюмка-другая?

– В противопоказаниях водка не значится, – рассмеялся Михаил.

Отец налил водку в две стопки, бросил взгляд на жену.

– Мне совсем чуточку, – предупредила Мария Фёдоровна, подставляя под горлышко бутылки свою любимую маленькую гранёную рюмочку.

– Ну, за встречу, сынок, – поднимая свою стопку, сказал отец

– И за твоё здоровье, – добавила мать.

Они выпили и немного помолчали.

Мать отставила свою рюмочку в сторону и сидела в уголке, глядя на изменившееся лицо сына – шрам через всю щёку и обильная седина в волосах.

– Надолго отпустили? – поинтересовался отец.

– Пока буду проходить реабилитацию, потом что решит военно-врачебная комиссия.

– Где это будет?

– В областном госпитале.

– К нам будешь наведываться?

– Конечно. Можно будет даже смотаться на рыбалку.

– Соскучился по наваристой ушице? – улыбнулся отец, обрадовавшись предложению сына.

– На фронте мне часто снилась наша лодка и килограммовые лещи.

– Вот и добре, – сказал отец, удовлетворившись ответом, и привычным движением разгладил пышные седые усы. – А теперь расскажи, как служилось? Как там на передовой? Сильна ли теперь наша армия?

– А нужно ли? – улыбнулся Михаил. – По-моему, тебе итак всё известно из телевизионных передач.

– Из уст корреспондента – это одно, а из уст непосредственного участника – совсем другое.

И Михаил рассказал о жизни на передовой, упуская повествования о смертельных атаках на врага и потерях сослуживцев и не вдаваясь в подробности выполнения боевых задач.

Рассказывал об учёбе на полигоне, друзьях, которых заимел, делился впечатлениями о жизни мирных жителей на освобождённых территориях, восторгался их мужеством. Иногда он прерывал своё повествование, интересовался одноклассниками, которые оставались в посёлке, потом опять возвращался к жизни на Донбассе.

Родителей интересовали любые подробности. Они по нескольку раз переспрашивали его об одном и том же, уточняли различные детали, округляли глаза и охали, когда речь заходила о зверствах националистов. От души смеялись, когда он рассказывал забавные истории, происшедшие с ним или с его боевыми друзьями.

Когда повествование сошло почти на нет, отец попросил:

– Ты бы, Мишаня, показал нам с матерью свой орден Мужества.

– Откуда вам известно о моём «мужике»? – улыбнулся Михаил.

– О каком мужике? – спросила Мария Фёдоровна, не понимая, о чём проговорил сын.

– Орден Мужества бойцы так называют между собой.

– Корреспондент сообщил, когда брал у тебя интервью на передовой, – сообщил отец. – Кавалером этого самого ордена тебя представил. Я видел в новостях, она – нет.

– Поня-ятно, – протянул Михаил. – По позывному догадался, или как?

– Я тебя по одному уху могу опознать, как бы ты не маскировался, – с уверенностью заявил отец.

Михаил понял, что родители пока ещё не знали, что он удостоен звания Героя России.

– Может, потом, как-нибудь? – спросил Михаил, улыбнувшись загадочно. – Он у меня на парадном кителе, в сумке, в целлофановом пакете.

– А почему в сумке? – строго проговорил отец. – Парадный китель должен висеть на плечиках, а не лежать на дне чемодана. Иди, доставай.

Михаил подчинился воле отца и отправился в комнату, чтобы выйти к родителям в парадном мундире со всеми регалиями.

На его кителе не было Золотой Звезды. Заветная коробочка была спрятана на дне спортивной сумки.

Сейчас, после выпитой водки и требования отца показать награды, он решил переодеться, в его душе неожиданно вспыхнуло ухарство и бесшабашность, захотелось надеть высшую воинскую награду Родины, чтобы чуточку покуражиться.

Михаил достал заветную коробочку, извлёк дорогую награду, подержал её несколько секунд на ладони, пристально вглядываясь в мерцающие грани Золотой Звезды, и только затем прикрепил медаль на левую сторону парадного кителя.

Переодевшись, подошёл к зеркалу.

«Красав'ец», – оценил он своё зеркальное отображение с долей ехидства над израненным лицом и усмехнулся. Михаил ещё ни разу не появлялся на людях со Звездой Героя. Через минуту родители станут первыми, кто увидит его с этой наградой.

Он был доволен самим собой.

– Ты, батя, вероятно, этого хотел от меня? – спросил он, появившись перед родителями.

Мария Фёдоровна и Матвей Митрофанович обомлели, потеряв дар речи.

Михаил наслаждался произведённым эффектом.

– Ты… Герой… России? – почему-то шёпотом спросил отец, моргая глазами. – Когда успел? Где? Почему мы с матерью не знаем об этом?

А Мария Фёдоровна смотрела на сына широко открытыми глазами, приоткрыв рот от изумления.

– Не всем героям «Звезду» вручают в Кремлёвском зале, – ответил Михаил. – Я её получил из рук министра обороны в госпитале.

– Ну, ты даёшь, Мишуня! – воскликнул отец, рванулся к сыну и захватил его в крепкие объятия.

Так они простояли довольно долго, а когда отец отвёл руки, в глазах у него стояли слёзы.

– Я был уверен, что ты не мерзавец, когда хаял всех и вся, – проговорил отец, утирая слёзы. – И не ошибся.

Он повернулся к Марии Фёдоровне, воскликнул:

– Ты посмотри, мать, каким красавцем стал наш сын! Он не просто герой, он – орёл!

Отец вновь сделал шаг вперёд и снова заключил Михаила в крепкие объятия.

– Ты совершил подвиг, и это здорово. Но твой главный подвиг – это преодоление себя в своих убеждениях, – проговорил он на ухо сыну. – И я горжусь тобой!

В этот день они говорили до позднего вечера и никак не могли наговориться.

На следующий день Михаил уехал в областной центр и явился в военный госпиталь для прохождения реабилитации.