– Да вы, мать вашу, издеваетесь?! – рявкнул я, вырвав фотографию из руки куратора. – Мало вам смертей за этот год? Сперва Смотр, потом княжичи…

Что-то обожгло меня между лопатками с такой силой, что я захлебнулся словами от резкой боли. Лицо Мустафина не дрогнуло – он лишь чуть прищурил глаза и с неподдельным интересом наблюдал за моими мучениями.

Казалось, в спину вонзили раскаленное копье. Боль пронзила позвоночник и мгновенно растеклась по нему во все концы тела, лишая меня возможности двигаться и дышать. Я скрючился, повалился на каменный стол и бессильно хватал ртом воздух. Но сколько ни глотал его, никак не мог насытить легкие. Спина горела, на грудь словно положили пудовую гирю. Сердце было готово сбежать отсюда, проломив ребра…

– Я ведь предупреждал, Михаил. Не нужно глупить и проявлять грубость, – Мустафин склонился надо мной и провел ладонью по спине. Боль тут же уменьшилась, и я наконец-то смог говорить.

– Я… Я… Хррр… Да не собирался я нападать!

– Орать тоже было не обязательно.

Не знаю, что он сделал, но боль ушла так же внезапно, как и нагрянула. Я оперся ватными руками о камень, а затем, поймав равновесие, привалился лбом к заиндевевшей стене грота. Вот… вот так, так было хорошо… Ох ты ж черт…

– Что вы со мной сделали? – не отрывая головы от источника живительного холода, спросил я.

– Использовали несовершенство родовой магии.

– А конкретнее?

– Ну уж нет, Михаил, – усмехнулся куратор. – Всех карт я тебе не раскрою. Иначе мы с тобой перестанем быть полезными друг другу.

– Справедливо.

Я отлип от стены и поднял с вымощенного гранитными плитами пола фотокарточку Денисова – выронил, когда меня скрутило той жуткой болью.

– Итак, повторю свой вопрос более спокойно. Вы уверены, что смерть еще одного студента пойдет вам на пользу? – спросил я и спрятал фотографию в нагрудный карман. – Чем больше народу погибнет в стенах Аудиториума, тем сильнее здесь закрутят гайки. Думаю, это не в ваших интересах.

Мустафин тем временем создал еще один огонек «Жар-птицы» и отправил его к лежащим на столе бумагам – тем, что я спас из огня. Все же решил последовать моему совету и уничтожить улики. Жаль, ни я, ни Денисов не успели их хотя бы пролистать. Огонь пожирал один лист за другим, фотографию за фотографией, и вскоре на столе осталась лишь горстка пепла да мешок с торчавшей из него книгой.

Ну, хотя бы про книжку он не спросил.

– Я сказал, что Денисов представляет угрозу для нашего дела.

– Ага, и что мне нужно от него избавиться, – огрызнулся я. – Может, я слишком привык к творящемуся вокруг меня безумию, но под «избавиться» я понимаю «убить».

Мустафин слегка пожал плечами.

– Он знает дорогу до одного из убежищ и сможет ее показать. Он видел моего помощника и знает, что за ним следили. Он видел смерть моего помощника, видел, что тот уничтожал улики. Полагаю, не стоит объяснять, насколько это опасно для Эльпиды.

– Но убивать его незачем, – настаивал я. – Можно стереть память.

– А ты справишься, Михаил? – приподнял бровь куратор. На его лице играла насмешливая улыбка.

– Полагаю, вы плохо осведомлены о моих способностях.

– Отнюдь. И поэтому должен тебя предостеречь. Полное стирание отдельных элементов памяти и дальнейшее замещение пустот искусственными воспоминаниями – очень тяжелая задача. Этому посвящено отдельное направление в специализации менталистов. И этому искусству они учатся месяцами, а затем годами оттачивают мастерство.

– Знаю, – отозвался я.

– В таком случае ты должен понимать, что есть последствия применения силы, которые будут пострашнее быстрой смерти. И раз уж ты у нас такой гуманист, взвесь все как следует. Я не одобряю лишнего кровопролития, но порой это самый гуманный выход.

Ага. Охренеть, какое человеколюбие.

Денисов не заслужил ножа в спину от меня. Меня и так немного мучила совесть из-за того, что я использовал его в своих интересах и не рассказал правду о гибели Меншикова и остальных. Но я делал это не столько чтобы спасти свою шкуру, сколько для того, чтобы помочь Аудиториуму замять скандал. Потому и разыгрывал весь этот маскарад, хотя, по моему мнению, Константин уже заслужил право выяснить правду.

И вряд ли он стал бы мстить за гибель княжичей. Меншиков и остальные оказались жертвами собственных глупости, тщеславия и амбиций. На их слабостях грамотно сыграли, а Афанасьев просто столкнул нас лбами – и тоже погиб за это.

Денисов же не желал смерти ни мне, ни Ронцову. И сейчас должен был пострадать из-за собственных принципов. Говорил же я, что они не доведут его до добра…

– Я все же попытаюсь решить вопрос без кровопролития, – заявил я, глядя Мустафину прямо в глаза. – Если не удастся, тогда придется взять грех на душу.

И то, если Род позволит. Я не хотел портить родовую карму убийством невинного человека. Да, с большой натяжкой можно было признать эту мокруху работой на благо, но я и сам в это не верил. А если сам не веришь, то и родичей не убедишь. Они чуяли обман и слабость за версту.

Мустафин кивнул.

– Хорошо. Но я тебя предостерег, и ныне совесть моя чиста, – он указал мне на мешок. – Собирай вещи, мы возвращаемся. Мне еще предстоит навестить твоего товарища.

– Еще вопрос.

– М?

– Когда… Когда дело должно быть сделано?

– Пока он не начал говорить. Долгоруков в Москве, вернется послезавтра. Если Денисов распустит язык, то к его возвращению…

– Успею, – оборвал я. Много говорить об этом не хотелось. – Значит, вот ваше испытание. Замараться в крови и пойти против совести?

– Всякий, кто служит кому-то или чему-то, со временем сталкивается с необходимостью пожертвовать чем-то ценным, – вздохнул Мустафин. – Это сложный выбор. Ставить дело выше собственных чувств – обязанность всякого, кто желает стать частью Эльпиды. Впрочем, не обольщайся. В любой структуре, будь то Тайное отделение или служба Аудиториуму, требуют того же. Мы всегда будем чем-то жертвовать, Михаил.

Ага. И Денисов не стал жертвовать. Денисов пошел на поводу у совести, но так ли ему это помогло в итоге?

– А чем пожертвовали вы? – дерзнул спросить я.

Куратор нахмурился, обжег меня тяжелым взглядом, но я выдержал.

– Об этом в другой раз, – ответил он и снял непроницаемый купол. – Поторопимся.

Мы вышли на берег Малой Невки. Отсюда были хорошо видны огни вечернего Петрополя. Город щедро украсили к Рождеству – мост обвивало такое количество светящихся гирлянд, что, казалось, над водой парила волшебная дорога. Ряды фонарей тянулись по всему Каменноостровскому проспекту, но с острова я видел лишь ряды светящихся точек. Потеплело, повалил мягкий пушистый снег, и в городе воцарилась почти сказочная атмосфера.

Почему-то именно сейчас мне вспомнилась Оля. Это были мои собственные воспоминания, еще из старого мира. Когда я повел ее на новогоднюю ярмарку, угощал здоровенными свежими пряниками с кучей глазури, поил крепким сладким чаем. Помню, купил тогда ей игрушку – плюшевого щенка с голубым бантиком на шее. С ней она уехала в больницу тогда, в последний раз…

– Михаил?

Я вздрогнул от голоса Мустафина.

– Что, Савва Ильич?

– Тоскуешь по дому? Ты на этот город глядишь как волк на лес.

– Можно и так сказать, – уклончиво ответил я. Вот уж перед кем я не собирался изливать душу, так это перед куратором. – Ничего, скоро каникулы. Повидаемся.

– Если справишься с моим поручением, возможно, на каникулах появится новое задание.

– Многовато у меня становится факультативов.

– Ты сам изъявил желание, – усмехнулся куратор. – Или уже передумал?

– Нет.

Я ускорил шаг. Промерз до хруста инея между булками, но холодный воздух и снег хотя бы привели меня в чувство. Видимо, родовая магия давала определенные преимущества и в исцелении – я излечивался от повреждений немного быстрее остальных. Это объясняло, почему Денисов терял сознание, а я еще мог держаться на ногах. И все же мне хотелось поскорее оказаться в тепле.

Ужин я уже и так пропустил, так что придется перебиваться припасенным в заначке сухпайком и кипятить чай в конце коридора. А перед этим меня точно поймает Сперанский и отчитает за очередной прогул и подставу с докладом.

Наконец, мы вернулись к корпусам, и Мустафин направился прямиком к Домашнему.

– Денисова перевели в наш лазарет, – пояснил он. – Я связался с лекарем. У твоего друга серьезное отравление химическими веществами. Лежит под капельницей.

– Как он?

– Усыпили, продержат без сознания какое-то время. Он бредил.

– Слышал, при отравлении такое бывает.

А еще Мустафин мог приказать усыпить Денисова из опасения, что тот начнет болтать. Мало ли какой бред может нести человек с интоксикацией, но куратор явно хотел перестраховаться. Хитер, зараза. Вовсю пользовался отсутствием ректора в Аудиториуме. И угораздило нас с Константином забраться в катакомбы именно в этот момент…

– Зайти к нему можно? – спросил я.

– Лучше завтра. Утром, пораньше. В восемь как раз будет пересменка у дежурных. Там есть зазор в пятнадцать минут, когда они передают друг другу дела в кабинете.

Я кивнул. Намек понял. Значит, нужно пробраться в момент пересменки, пока Костя еще пускает слюни под капельницей и пока врачам не до пациентов. С учетом того, что поместили его в Домашний корпус, пробраться в лазарет труда не составит. В крайнем случае, можно попробовать очень аккуратно отвести глаза свидетелям низкого ранга. Разберемся.

Когда мы вошли в большой холл, Мустафин кивнул мне.

– Утром после завтрака зайди ко мне. От тебя потребуется объяснительная, и будут еще кое-какие формальности.

– Конечно.

«О том, где были, ясное дело, никому не болтать», – добавил он ментально.

«Разумеется».

«И постарайся уложиться в срок».

Мустафин развернулся и бодрым шагом направился к лестнице, что вела в общее крыло. Я же скользнул взглядом по стендам в поисках новых объявлений.

И новости не заставили себя ждать.

– Дерьмо, – выдохнул я, увидев список должников.

И хотелось бы обозвать Сперанского нехорошими словами, но он был прав. Доклад читал только от своего лица, меня сегодня на защите не было, поэтому я оказался в списке «хвостатых». Не сдам тему до тридцатого декабря – не уеду на каникулы.

В Аудиториуме с этим было строго, особенно для первокурсников. Проштрафился и набрал долгов – лишаешься привилегии на отдых.

– Что, тоже рискуешь праздновать Рождество здесь? – кто-то ткнул меня сзади в спину. Я обернулся и увидел парня из соседней группы. Кажется, Дмитриевич.

– Ага.

– Главное, еще больше хвостов не набрать. С одним-то разберемся…

У меня, по самым скромным прикидкам, это был уже третий долг, и я всерьез рисковал не уехать домой. А ведь обещал Ирке, что заеду к ней в гости на каникулах. Она так вообще приглашала нас с Олей погостить на пару-тройку дней. Оно и понятно: без Матильды в Лебяжьем наверняка будет тоскливо.

Да и у меня была шальная мысль пригласить ее к нам в Ириновку на Рождество – у нас, конечно, все было куда скромнее, зато по-семейному. Я упомянул об этой идее, когда писал Оле, и сестра обещала поговорить с отцом. Правда, совместные празднования – это уже переход немного на другой уровень отношений. В Аудиториуме мы старались не светиться с нашей привязанностью, но…

Ладно. Сперва надо сдать долги, а там разберемся. Если умудрюсь подчистить все хвосты, что само по себе будет чудом, то уже никакое семейное празднование не будет страшно.

Я распрощался с Дмитриевичем, тот рассеянно кивнул.

Поднимаясь по лестнице, я пытался придумать правдоподобную причину, по которой пропустил занятия. И если Ронцова ввиду его природной наивности еще можно было провести, то со Сперанским номер не пройдет. Разве что придется сказать полуправду и много о чем умолчать…

Скрип дверных петель выдал меня, когда я потянул ручку на себя. В комнате еще горел яркий верхний свет. Ронцов развалился на кровати с тетрадками и книгами, Сперанский сидел за столом…

Вместе с Ирэн.

– Добрый вечер, Миша, – сухо сказал Коля и кивнул на стол. – Проходи.

Я постарался принять самый непринужденный вид. И, кажется, только еще больше взбесил этим друзей. Ирка поджала губы, а Сперанский нахмурился. Ронцов оторвался от конспектов и приветливо мне улыбнулся. Ну, хоть этот всегда рад меня видеть.

– По какому поводу у нас гости? – спросил я, запирая дверь. На столе стояла только чайная посуда в медных подстаканниках. – И с каких пор к нам пускают девчонок?

Ирэн, сидевшая ко мне вполоборота, резко развернулась.

– Не те вопросы ты задаешь, Миша, – прошипела девушка. – Ты хоть понимаешь, что натворил?

– Ну, я в списке должников. Это еще не катастрофа.

– Это твой третий долг! – не выдержал Сперанский. – До Нового года осталось пять дней! Нам сегодня всей группой пришлось унижаться, чтобы упросить Клинского дать тебе шанс пересдать доклад!

Ирэн стиснула кулаки так сильно, что костяшки пальцев побелели. Вдохнула, выдохнула и достала с полки еще одну чашку.

– Садись, Миш. Нужно поговорить.

– Ребят, я все понимаю. У меня проблемы с успеваемостью, но…

– У тебя не с успеваемостью беда, а с посещаемостью! – продолжал метать молнии Коля, пока Ирка возилась с чайничком и заваркой. – Ты постоянно пропускаешь занятия. Вечно пропадаешь так, что с тобой не связаться. А потом торчишь до утра с книгами, не высыпаешься и спишь на парах! Чудо, что у тебя с таким режимом всего три «хвоста».

– Коль, я все успею сдать. Вот те крест! – обещал я. – Если хочешь, слово дворянина дам. Я знаю, что у нас были большие планы на каникулы, и подводить вас не хочу.

– Да не в этом дело, Миш, – Ирэн налила мне полную кружку ароматного травяного чая, и я с наслаждением вдохнул насыщенный, чуть горьковатый запах. Только сейчас, обхватив нагревшийся подстаканник обеими ладонями, я осознал, насколько же замерз. – Мы беспокоимся за тебя. И не понимаем, что происходит. Ты ведь ни с кем не делишься.

– Я рассказываю вам все, что можно рассказать, – отхлебнув немного обжигающего напитка, ответил я.

Разумеется, их это не удовлетворило. Сперанский нахмурился пуще прежнего.

– Извини, но сегодня мы припрем тебя к стенке.

– Ну попробуй.

– Ершишься. Что ты скрываешь, Миш? Куда ты постоянно пропадаешь?

– Сначала помогал Хруцкой в Лабораториуме, а после того, как отработал повинность, порой захожу к ней помочь. Она интересуется влиянием родовой силы на артефакты.

Ирэн кивнула.

– С Ядвигой я говорила. И еще она сказала, что ты приходил к ней с Денисовым и Грасс. Я расспросила Аню, но…

– Что, послала?

– Послала. Это же Грасс. Но куда сильнее меня удивило то, что ты спелся с Денисовым. Вас ведь обоих сегодня не было на докладе. Где вы были?

Я медленно допивал чай, стараясь выиграть время.

– Вы что, нашли способ выбраться из Аудиториума? – внезапно спросил Сперанский.

– Это ты с чего взял?

– С того, что недавно Денисов выложил очень крупную сумму за какую-то колдовскую хреновину. Некоторые старшекурсники промышляют тем, что делают зачарованные разрешения на выход с территории.

– Ага, и он бы так легко поделился со мной подобным добром, – съязвил я.

– Вот это и удивительно, – Сперанский подался вперед и вперился в меня злыми зелеными глазами. – Что могло объединить двух известных врагов?

Я молчал. Ирэн украдкой налила мне еще чаю, и я присосался к спасительной кружке. Что мне им сказать? Что мы выполняем определенные поручения Мустафина?

«Не говори им про ту ночь, – донеся до меня чуть глуховатый голос Ронцова. – Мы же пообещали ректору, что никто пока ничего не узнает».

«Не скажу. Про это – не скажу».

– Ну так что? – Ирэн скрестила руки на груди и откинулась на спинку стула. – По-хорошему говорить не хочешь?

– Хочу, – почему-то слова давались мне с большим трудом. То ли чай так подействовал, то ли в комнате было слишком натоплено, но меня почти мгновенно разморило. Прошибло потом, аж рубашка промокла, руки и ноги налились приятной тяжестью… – Хочу. Но… Не могу.

– Это поправимо.

Сперанский и Ирэн переглянулись, и он ей кивнул.

– Работает. Приступай, Ирина.

Кажется, я начал сползать со стула на пол, но Коля успел подхватить меня. Тут же подоспел Ронцов, и вдвоем они отволокли меня на кровать.

– К… к чему? – чем дальше, тем сложнее мне становилось ворочать языком. Сон навалился на меня, как тяжелое одеяло, вылезти из-под которого не было сил. Сознание утекало, а разум проваливался в манящую тьму. – К чему прис-с-с…ступать?

Ирэн нависла надо мной, и я едва различил ее смазанную улыбку. Перед глазами все плыло.

– Прости. Но если не хочешь рассказывать, тогда ты мне все покажешь, – сказала она.