Они свернули в узкий технический коридор, заваленный ящиками с запасными частями и инструментами. Холл остановился, прислушался. Шаги позади стихли. Либо преследователи потеряли их, либо…

– Либо они координируются, – предположила Лина, читая его мысли. – Окружают нас. Загоняют в угол.

– Тогда нам нужно двигаться быстрее!

Он огляделся, его взгляд остановился на люке в полу, почти скрытом под грудой пустых контейнеров. – Сюда. Нижний уровень. Техническая инфраструктура.

Они расчистили завал, Холл с силой дёрнул рычаг люка. Тот открылся с протяжным скрипом, обнажив тёмную вертикальную шахту с лестницей, уходящей вниз.

– Я первый, – сказал Холл, уже спускаясь. – Коваленко за мной. Чжао последняя, закрой люк.

Лина кивнула, пропустила врача, затем сама начала спускаться. Когда её голова поравнялась с уровнем пола, она потянулась к люку, но замерла.

В конце коридора, там, откуда они пришли, появилась фигура.

Это был доктор Петров. Или то, что от него осталось. Он стоял неподвижно, наклонив голову под неестественным углом, как собака, прислушивающаяся к далёкому звуку. Светящиеся линии на коже пульсировали, создавая сложные узоры. Его глаза – мёртвые, светящиеся – смотрели прямо на Лину.

Он поднял руку. Не угрожающе. Как будто просто звал её.

– Лина Чжао. Дочь моста. Дэвид ждёт тебя. Он в глубине. В единстве. Он хочет, чтобы ты пришла. Воссоединилась. Семья должна быть вместе. Навсегда.

Голос был голосом Петрова, но за ним слышались другие – в том числе, она могла бы поклясться, голос, который она не слышала пятнадцать лет. Голос отца.

«Лина. Малышка. Не бойся. Это прекрасно. Здесь нет боли. Нет потерь. Только мы. Вместе. Как ты хотела».

На мгновение она замерла, парализованная. Часть её – та часть, что не смирилась с его смертью, все эти годы хранила надежду на чудо – отчаянно хотела верить.

– А что, если это правда? Что если он действительно жив? Что если это шанс вернуть его?

– Лина! – рёв Холла снизу вырвал её из транса. – Закрывай люк! Сейчас же!

Она моргнула, отбросила искушение. Опустила люк. Металл встретился с металлом с глухим лязгом. Провернула рычаг, блокируя его изнутри.

Сквозь переборку донёсся приглушенный голос Петрова, продолжающий свой монолог:

– Ты не можешь бежать. Станция мала. Океан велик. Мы терпеливы. Мы подождём.

Лина спустилась по лестнице, её руки дрожали так сильно, что она едва держалась за поручни. Внизу Холл и Коваленко ждали её в узком техническом тоннеле, освещённом только их фонарями.

– Ты в порядке? – спросила Коваленко, беспокойство читалось на её лице.

– Нет, – честно ответила Лина. – Но не собираюсь сдаваться. Нужно выбраться отсюда. Это всё, что имеет значение.

Холл оценивающе посмотрел на неё, затем кивнул:

– Хорошо. Пойдём. Центральный пост через три сектора. Если идти служебными тоннелями, минут двадцать.

Они двинулись по тоннелю. Здесь было значительно холоднее, чем в основных коридорах – системы отопления на нижних уровнях работали в минимальном режиме.

Их дыхание превращалось в пар. Стены были покрыты инеем, трубы над головами запотевшими от конденсата.

– Маркус, – прервала молчание Коваленко, – что ты знаешь о протоколе «Красный»? Что именно произойдёт, если мы его активируем?

Холл шёл впереди, не оборачиваясь:

– Протокол «Красный» – это последний рубеж обороны. Система аварийной изоляции для случаев критического биологического, химического или технологического заражения. – Его голос был ровным, профессиональным, как у инструктора, читающего лекцию. – При активации станция автоматически делится на изолированные секции. Герметичные двери опускаются во всех основных коридорах. Вентиляционные каналы перекрываются титановыми затворами. Электропитание в заражённых секциях отключается, кроме минимального аварийного освещения.

– А жизнеобеспечение? – спросила Лина, хотя уже знала ответ.

– Отключается полностью. Воздух перестаёт циркулировать. Температура начинает падать – до нуля за двенадцать часов, дальше стабилизируется около минус пяти. – Холл замолчал на мгновение.

– А как же мы и другие выжившие? – прошептала Коваленко.

– В первую очередь мы должны сделать всё, чтобы эта зараза не расползлась дальше станции, – холодно ответил Холл. – Протокол требует подтверждения от двух должностных лиц высшего ранга. – Начальника безопасности – это я. И командира станции – Джейкобса. Оба должны ввести свои коды в течение шестидесяти секунд друг от друга. Это сделано, чтобы предотвратить случайную активацию.

– А если Джейкобс… заражён? Или мёртв? – спросила Лина.

– Тогда есть аварийная процедура. Если командир недееспособен более двенадцати часов, его код может быть сгенерирован через биометрическую верификацию – отпечатки пальцев, сканирование сетчатки, голос. Но для этого нужен либо живой командир, либо… – он не договорил.

– Либо его труп, – закончила за него Лина. – С неповреждёнными биометрическими маркерами.

Молчание повисло в тоннеле.

– После активации протокола единственный путь эвакуации – через центральный пост, – добавил Холл. – Оттуда есть прямой доступ к капсулам.

– Капсулам? – переспросила Коваленко.

– Всплывающим спасательным капсулам, – пояснил Холл. – Шесть штук, рассчитаны на восемь человек каждая. Они хранятся в шлюзовых отсеках под центральным постом. При активации капсула герметизируется, отстреливается от станции и всплывает на поверхность.

Он остановился, повернулся к ним:

– Это не быстрый процесс. Два километра вертикального подъёма через океан, затем сквозь ледяную кору. У капсул есть бур – лазерный резак на носу, способный прожигать лёд. Весь путь занимает примерно сорок минут.

– А что, если использовать наш основной батискаф? – поинтересовалась Лина. – Он-то уж точно сможет без труда доставить нас на поверхность.

– Уже поздно, – мрачно отрезал Холл. – Главный ангар вместе со шлюзовым отсеком отсечён от остальной станции и переведён в красную зону. Доступ туда полностью перекрыт, мы физически не успеем туда добраться. Более того, после активации аварийного протокола шлюз автоматически перейдёт в режим полной блокировки, и открыть его вручную уже не получится.

– А что нас ждёт на поверхности? – не унималась Лина.

– Автоматическая посадочная платформа. Необитаемая. Просто площадка из армированного композита с навигационными маяками. – Холл продолжил идти. – Она предназначена для приёма грузовых кораблей.

– Но там нет укрытия? Припасов? – Коваленко нахмурилась.

– В каждой капсуле предусмотрен аварийный контейнер с запасом еды, воды, теплозащитных костюмов с батареями на несколько дней. – Холл повернул за угол. – Ближайшая спасательная операция может быть организована с орбитальной станции Юпитера за семьдесят два часа. Если повезёт.

– А если не повезёт?

– Значит, на поверхности Ганимеда нас ожидают минус сто сорок градусов по Цельсию. Делайте выводы.

Коваленко шумно выдохнула, невольно передёрнув плечами при одной мысли о таком холоде.

– Мы обязательно найдём решение. Должны найти, – выдохнул Холл.

Гнетущая тишина.

Тоннель привёл их в узел технических систем – небольшое помещение, забитое трубами, кабелями, распределительными щитами. Здесь сходились артерии станции – электрические, водопроводные, вентиляционные. Центральная нервная система «Медузы».

– Постойте, – сказала Лина, останавливаясь у одного из терминалов, встроенного в стену. – Дайте мне минуту.

– У нас нет минуты, – начал Холл, но она уже подключала свой портативный компьютер к системе.

– Если они в сети, я должна знать, насколько глубоко, – объяснила она, пальцы забегали по голографической клавиатуре. – Какие системы заражены, какие ещё чисты. Иначе мы слепы.

Данные потекли на экран. Карта станции, разбитая на сектора, каждый с индикацией статуса систем. То, что она увидела, заставило сердце забиться сильнее.

Красные зоны – заражённые, – распространялись как пятна крови на белой ткани. Медблок. Научное крыло. Главный шлюзовой ангар. Часть жилых секторов. Участки центральных коридоров.

Жёлтые зоны – статус неизвестен, связь потеряна – занимали ещё больше территории.

Зелёных зон оставалось меньше четверти станции.

– Это плохо, – констатировала она. – Очень плохо. Заражение распространяется экспоненциально. За последние сорок минут оно охватило почти половину станции.

– Сколько людей? – спросил Холл, его лицо напряглось.

Лина проверила системы мониторинга персонала – браслеты с биометрическими датчиками, которые носил каждый член экипажа.

– Тридцать семь человек на станции. – Она медленно читала данные, сердце сжималось с каждой цифрой. – Восемнадцать сигналов показывают аномальные показатели – резкое снижение температуры тела на два-три градуса, замедление сердечного ритма до сорока ударов в минуту, аномальная нервная активность.

– Девять сигналов потеряны полностью, – она продолжила, её голос дрожал. – Либо датчики уничтожены, либо носители мертвы. Или… что-то ещё.

– Десять сигналов нормальные. Включая нас троих.

Холл быстро подсчитал в уме:

– Значит, есть ещё семеро выживших где-то на станции. Семь человек против восемнадцати заражённых. Шансы не в нашу пользу.

– Против восемнадцати и чего-то ещё, – поправила Лина. – Того, что стоит за ними.

Она продолжила копаться в данных, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. И нашла нечто странное.

– Смотрите. Энергопотребление. – Она вывела график на экран. – Нормальное потребление станции – 2.3 мегаватта. Сейчас мы потребляем 4.7. Почти вдвое больше. Откуда берётся такой расход?

Холл прищурился, изучая данные:

– Вычислительные центры. Серверные фермы работают на 300% от нормальной мощности. Они что-то вычисляют. Что-то огромное.

– Не может быть, – тихо сказала Лина, и холодок пробежал по её спине. – Они оцифровывают сознания заражённых. Создают копии. Загружают их в систему. Запирают настоящую личность внутри, создавая вокруг новую форму жизни.

Эта мысль была настолько чудовищной, что на несколько секунд воцарилось молчание.

– Если это правда, – медленно произнесла Коваленко, – то люди внутри заражённых тел… их настоящие личности… они могут быть ещё живы. Заперты. Как в тюрьме внутри собственного разума.

– Или уже стёрты, – мрачно добавил Холл. – Перезаписаны. Заменены чем-то другим.

Внезапно терминал издал звуковой сигнал. Входящее сообщение. Зашифрованное. Лина нахмурилась – откуда?

Она раскрыла его, ожидая ловушки, вируса, ещё одной попытки гипнотического захвата.

Вместо этого появился текст, короткий и срочный:

ЧЖАО. ЭТО ТОМАС СТОУН.

ЕСЛИ ПОЛУЧИШЬ ЭТО – МЫ В ГИДРОПОНИКЕ.

НАС ПЯТЕРО. ЗАБАРРИКАДИРОВАЛИСЬ.

СИСТЕМЫ ВЫХОДЯТ ИЗ СТРОЯ.

НУЖНА ПОМОЩЬ. УМОЛЯЮ.

Томас Стоун – главный инженер станции, ответственный за системы жизнеобеспечения. Мужчина лет сорока, спокойный, методичный, с которым Лина работала над модернизацией коммуникационных протоколов.

– Гидропоника, – сказала она. – Сектор D-7. Это… – она проверила карту, – …в зелёной зоне. Пока что. Но окружена жёлтыми секторами.

– Сколько до них? – спросил Холл.

– Через основные коридоры – десять минут. Через служебные тоннели – двадцать, но безопаснее.

Холл взвесил варианты. Лина видела борьбу на его лице – между долгом спасти как можно больше людей и необходимостью достичь центрального поста.

– Центральный пост – это не просто пульт управления, это единственный доступ к спасательным капсулам. Единственный путь на поверхность, к посадочной платформе, откуда нас могут эвакуировать. Если мы потеряем центральный пост – мы потеряем всё.

– Но там пять человек, – настаивала Лина. – Пять жизней.

– Или пять приманок для ловушки, – возразил Холл.

– Мы идём за ними, – решительно сказала Лина, не дожидаясь его решения. – Это пять человек. Пять жизней. Мы не можем их бросить.

– Ты понимаешь, что это может быть ловушкой? – спросил Холл. – Способом выманить нас?

– Понимаю. Но если есть хоть малейший шанс, что это настоящий сигнал о помощи, мы обязаны попытаться. – Она посмотрела ему прямо в глаза. – Разве не за это мы боремся? Чтобы оставаться людьми? Чтобы не превратиться в холодные, эффективные машины, просчитывающие вероятности и жертвующие другими ради оптимальных результатов?

Холл выдержал её взгляд, затем медленно кивнул:

– Ты права. – Он повернулся к Коваленко. – Анна, ты с нами?

Врач, всё это время молчавшая, кивнула:

– Конечно. Я не стану врачом, который бросает людей. Даже если это будет моей последней ошибкой.

– Тогда двигаемся. Быстро и тихо. – Холл проверил свой пояс с инструментами, вытащил тяжёлый гаечный ключ – импровизированное оружие. – И будьте готовы бежать. Если это окажется засадой, мы не будем геройствовать. Просто бежим к ближайшему безопасному месту.

Они покинули технический узел, углубились в лабиринт служебных тоннелей. Маршрут до гидропоники вёл через самые старые части станции – секции, построенные десять лет назад, при первом этапе развёртывания «Медузы». Здесь металл был более тёмным, покрытым патиной времени, стены уже, потолки ниже. Чувствовалась клаустрофобия замкнутого пространства, давление океана, висящее над головами невидимым дамокловым мечом.

По пути они слышали звуки – приглушенные расстоянием и стенами, но различимые. Шаги. Голоса. Иногда крики – короткие, обрывающиеся так же внезапно, как начинались. Каждый раз они замирали, прислушивались, ждали, пока звуки не стихнут, прежде чем двигаться дальше.

Один раз они наткнулись на тело.

Это был молодой техник – Лина не знала его имени, новичок, прибывший меньше месяца назад. Он лежал в узком проходе между трубами, его глаза были открыты, но незрячи. На коже не было светящихся линий. Он просто… умер.