– Куда тебя отвезти?

Я сажусь за руль после того, как запускаю Постре на заднее сиденье.

Не знаю, нужно ли, но я на всякий случай включаю обогрев и укрываю Колетт пледом, который вожу в багажнике. Вдруг она перестанет дрожать. Она не отвечает, и я начинаю маневрировать, чтобы выехать на дорогу.

– Домой, – говорит она наконец неохотно.

Я так резко поворачиваюсь в ее сторону, что чуть не сворачиваю себе шею.

– У тебя есть дом?

Колетт сужает глаза, превращая их в две огненные щели.

– А у тебя? Потому что очевидно, что мозгов у тебя нет.

– Просто, просто…

– Ты и правда думаешь, что я храню всю ту одежду, в которой ты меня видел, обувь, компьютер в… каком-то гробу на кладбище? Что все то время, когда я не нахожусь с тобой, я отдыхаю в деревянном ящике на одну персону?

Она фыркает, принимая мою тупость как что-то само собой разумеющееся, и решает отвернуться к окну. Полезнее, чем смотреть на меня. Я решаю больше ничего не говорить. Чтобы снова не облажаться.

Когда мы въезжаем в Мейтаун, она направляет меня к очаровательному району с небольшими шале. Белые стены, черные двускатные крыши. Каждый домик окружен газоном.

– Вот здесь.

Я паркуюсь около дома номер двадцать четыре.

Открываю дверь Постре, и мы оба идем следом за Колетт, которая проходит через деревянную калитку, окружающую сад. Мы следуем по каменной дорожке, а затем поднимаемся по трем ступенькам на веранду. Когда она открывает входную дверь, я задерживаю дыхание, собираясь погрузиться в мир Колетт, вступить на ее личную территорию. А я ведь даже и не подозревал, насколько мне хотелось с ним познакомиться.

К счастью для меня, она не пытается нас выгнать, но и не приглашает зайти. Мы с моей девочкой просто пробираемся внутрь, как можно скорее, а то вдруг передумает.

Пройдя по небольшому коридору, мы сразу же попадаем в гостиную. Стены обшиты серо-жемчужной древесиной, мебели немного, окна занавешены тяжелыми темными шторами. Все здесь кажется мягким, цвета однотонные. Я также замечаю ванную комнату, кухню и лестницу, ведущую на второй этаж, где, как я понимаю, находятся спальня и, возможно, кабинет. Дом небольшой, но уютный и элегантный.

Колетт сворачивается калачиком на диване. Она слегка дрожит, поэтому я беру свернутый на пуфе плед и накрываю ее. В этот же момент Постре, радостно лая, решает залезть на диван и ложится, прижавшись к ней. Колетт улыбается, не открывая глаз, и обнимает ее одной рукой.

– Тебе что-нибудь нужно? – неуверенно спрашиваю я.

– В холодильнике.

Я подхожу к нему, открываю и… там нет ни пива, ни фахитас, ни шоколада. Только аккуратно разложенные пакетики с донорской кровью, как в больницах, с этикетками и все такое.

А чего я ожидал? Оладьи и торт?

По крайней мере, никаких трупов. Как хорошо, что моя девушка не зомби. Если подумать, я сделал не самый ужасный выбор.

Хотя, возможно, у женщины-оборотня в холодильнике нашелся бы отличный поросенок, которого мы смогли бы вместе слопать, предварительно обжарив на гриле.

Ладно. Хорошо. Я могу это сделать. Я выдыхаю и быстро хватаю три пакета. Чтобы закрыть холодильник, мне нужно прижать их к груди. Я стараюсь на них не смотреть и пытаюсь убедить себя, что это всего лишь пакетики с сыром.

– Вижу, кто-то обчистил неотложку, – возвращаясь в гостиную, шучу я, пытаясь унять собственный дискомфорт.

– Я – прокурор округа. У меня есть связи. – Она пожимает плечами. – Можешь их, пожалуйста, разогреть в микроволновке?

Я зажмуриваюсь и глубоко дышу. Ну разумеется, это же логично. Я делаю, что она просит, а потом встаю перед ней на расстоянии вытянутой руки, передаю один из пакетов и смотрю, как она вонзает в него клыки и начинает пить.

Постре совершенно не беспокоится по поводу того, что там рядом с ней едят, и продолжает лежать, положив голову на колени Колетт. Я тоже пытаюсь выглядеть безразличным. Потому что выбираю это. Выбираю ее. А значит, мне нужно быть достойным.

– Так, значит… людей ты не кусаешь? – говорю я, уставившись в пол, переминаясь с одной ноги на другую.

– Иногда.

– А.

Снова переминаюсь.

– Во время секса или если меня сильно бесит какой-нибудь подонок. Но я не убиваю.

Она вытирает уголки губ и убирает почти пустой пакет, чтобы взглянуть на меня.

– Какое-то время я так делала. Разбиралась с плохими ребятами. Насильниками, ворами, убийцами… Если я охотилась на темных существ, почему не могла охотиться и на этих тоже? Люди могут причинить столько же боли, иногда даже больше.

– Понимаю.

– Потом я поняла, что не имею права судить, и решила преследовать их с помощью закона. Потому-то я и выбрала эту работу.

– Возможно, мы тоже не имеем права судить и выносить приговор.

Я думаю о Рони и о самой Колетт; о том, что говорил отец про близость добра и зла.

– К сожалению, для нежити нет ни суда, ни присяжных, верно? – Ее взгляд становится острым. – Поэтому я стала различать тех, на кого я могу охотиться, а на кого – нет.

– Потому-то ты и задала вопрос оборотню.

Она кивает и делает еще один глоток, прежде чем заговорить снова.

– Если бы он сказал мне, что все вышло случайно, что он только что превратился и еще не знал, как себя контролировать, если бы ему было жаль…

– Ты бы простила его?

– И помогла бы адаптироваться. Быть самому себе хозяином в случае необходимости.

Она делает еще один глоток, а потом вновь смотрит мне в глаза.

– Я тоже убивала невинных, Хадсон. Тоже верила, что была обречена стать убийцей. И какое-то время я ею и была.

Я сжимаю веки и массирую переносицу, переваривая услышанное. Пусть сейчас у меня и скрутило живот, но я рад, что она мне обо всем рассказывает. Мне нужно знать. Понимать, что эта часть ее тоже существует. И я благодарен, что она всем этим со мной делится, позволяет оценить и принять решение. Без лжи и увиливаний.

– Возможно, я когда-то и сам ошибался, – говорю я в конце концов. – Возможно, убил того, кто этого не заслуживал. – Сейчас я это знаю, потому что: – Я почти убил тебя.

Я встаю на колени, чтобы смотреть ей прямо в глаза. Убираю волосы с ее лица и оставляю там руку. Она порозовела и выглядит лучше. Я ей улыбаюсь.

– Я рад, что этого не случилось, Колетт. Рад, что у меня был шанс узнать тебя.

– Я монстр, Хадсон.

– Нет. Ты человек. Я наблюдал твою человечность. Раз за разом. Да, ты сложный и неидеальный человек, но мы все такие. С прошлым, с ошибками и обстоятельствами, которые лишь усложняли жизнь. И возможно, в прошлом было бы правильно охотиться на тебя. Но мне важно, какой ты стала сейчас. Какую жизнь построила, имея то, что имела.

Колетт качает головой. Отводит взгляд, и с ее ресницы падает одна кровавая слеза. Я нежно смахиваю ее.

– Они отвернулись от тебя? – Мой вопрос возвращает ее внимание ко мне. – Люди, которых ты любила, которым доверяла. Твоя семья, твои товарищи. – Я вспоминаю, что она говорила о предстоящей свадьбе, но не упоминаю об этом. – Когда ты обратилась.

Я вспоминаю о Доме меньше часа назад, о том, как он боялся превратиться в то, что мы ненавидим, как он вытягивал руку, просил, чтобы мы его спасли.

– Разумеется, они отвернулись от меня, Хадсон.

Я слышу гнев в ее голосе, но, боюсь, он направлен не на тех, кто от нее отвернулся.

– А что еще им было делать? Я на их месте поступила бы так же. Я – то, что я есть, Хадсон.

Слезы текут по ее щекам, и я смахиваю их с лица, окрашивая свою кожу красным.

– Они охотились на тебя, – понимаю я.

Как она может верить, что заслуживает любви, если она была так резко ее лишена?

– В этом заключалась их миссия.

Мой телефон вибрирует в кармане. Звонит мама. Я выключаю звук, и мне тут же приходит сообщение – она спрашивает, где я.

Я не отвечаю, потому что Колетт ищет мой взгляд, словно ей необходимо утонуть в моих глазах, словно она ищет укрытия и утешения. Я обнимаю ее, прижимая к груди. Глажу по волосам и целую в макушку, пока она плачет.

Телефон снова звонит, и во второй раз я делаю то, что может вылиться в прощание с яичками через кастрацию без наркоза: ставлю маму на беззвучный режим.

БЫСТРО домой

Или я сама за тобой приеду

Я вздыхаю.

Колетт отстраняется и сама вытирает слезы.

– Тебе нужно идти.

Я удерживаю ее руку в своих ладонях.

– Посмотрю, как там брат, успокою семью и вернусь, хорошо? – Она ничего не отвечает, поэтому я настаиваю: – Договорились? Я тебя не оставлю.

Не после того, как я увидел, насколько она беззащитна.

– Так, Постре останется с тобой.

Мне в голову приходит идея. Я глажу свою девочку по голове и спрашиваю:

– Ты ведь о ней позаботишься, правда?

Колетт улыбается и не возражает. Думаю, это хороший знак. Значит, она откроет мне дверь, когда я вернусь. Она знает, что, если не позволит мне войти, я эту дверь снесу ради Постре. И я надеюсь, Колетт понимает, насколько я ей доверяю, если оставляю с ней собаку.

– Дай мне еще один, пожалуйста. – Она показывает на пакеты с кровью. – Группа А с отрицательным резус-фактором. – Улыбается как ребенок, увидевший мармелад. – Моя любимая.

– У меня такая же.

Ее улыбка становится еще более лукавой, когда она осматривает меня с ног до головы и игриво облизывает зубы.

– Я знаю.

Ладно, знаю, так быть не должно, но я от этих слов завожусь. Ну что ж, мой процесс взросления, которым я так горжусь, идет постепенно. Шаг за шагом.

Я качаю головой, выдыхаю и улыбаюсь в ответ, тоже пробежавшись по ней взглядом.

– Мы с тобой не можем не видеться друг с другом, да?

Потому что я бы занялся с ней любовью прямо сейчас.

Но мне бы не хотелось, чтобы мама застала меня без штанов, когда приедет сжечь этот дом дотла, если я не появлюсь у себя через три секунды. Так что с болью в сердце – и промежности – я прощаюсь с Колетт, целуя ее в лоб.

– Я вернусь, – обещаю я прежде, чем закрыть дверь. – Я от тебя не отвернусь.