Весной 1915 г. военные действия развернулись с новой силой. Для германских войск в соответствии со стратегическим планом их Генерального штаба главный театр военных действий был перенесен на Восточный фронт против русских войск. Установив острую нехватку у русских всех видов артиллерийских снарядов, слабость тяжелой артиллерии, германское командование приступило к подготовке и проведению широкомасштабного и длительного наступления, ближайшей целью которого было нанесение удара мощной группировкой немецких войск между Вислой и Карпатами.

Русская Ставка Верховного главнокомандующего разгадала замысел противника. Еще 8 февраля ее начальник штаба генерал Н. Н. Янушкевич телеграфировал главнокомандующему Юго-Западным фронтом генералу Н. И. Иванову о том, что «германцы решили, по-видимому, проводить в жизнь новый план, цель которого – давление на фланги нашего растянутого по огромной дуге фронта». Признавая слабость сил на левом берегу Вислы для противодействия плану противника, Н. Н. Янушкевич видел «единственный способ – за счет войск левого берега Вислы усилить наше расположение на правом берегу Вислы и в Карпатах»[212]. Ослабленным «до крайнего предела» войскам левого берега Вислы отводилась роль по прикрытию флангов русских войск на реках Бобр – Нарев и в Галиции.

По причине военно-технической отсталости русские войска Юго-Западного фронта не удержали обороны в районе Горлице в развязанной германскими войсками Горлицкой операции (19 апреля – 9 июня) и вынуждены были оставить ранее занятые Перемышль и Львов. Оставление Галиции серьезно ухудшило стратегическое положение русских армий, действовавших в Польше. Германское командование замышляло план окружения и разгрома этих войск. Разгадав замысел противника, русское командование приняло решение осуществить глубокий стратегический отход главной группировки войск из центральных районов Польши, занимавших положение, которое охватывалось противником с двух сторон: с севера – 12-я и 8-я германские, с юга – 11-я германская и 4-я австро-венгерская армии, развивавшие наступление с целью окружения русских войск[213].

Оставление левобережья р. Висла было настолько быстрым, что войска, не задерживаясь даже на заблаговременно хорошо подготовленных укреплениях у г. Козенице, следовали дальше. С ними ушли полиция и уездный воинский начальник, не предупредив об отступлении население, казначейство и почту[214]. 8 июня начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Н. Н. Янушкевич «секретно» телеграфировал начальнику снабжений армий Северо-Западного фронта генералу Н. А. Данилову в г. Седлец: «Изменение обстановки требует обсудить заблаговременно, планомерно и подробно вопросы эвакуации Варшавы. Убрать оттуда пригодные в “военном отношении” запасы промышленности, заводов и мастерских; иностранных и, может быть, отчасти своих подданных, возраста военнообязанных от 18 до 50 лет; госпиталей, семейств служащих, ценностей и т. д.». В заключение начальник штаба выяснял: «Не признаете ли своевременным… наметить основные данные, предоставив разработку и приведение в исполнение Варшавскому генерал-губернатору?»[215]

Из ответа генерала Н. А. Данилова следует, что по осуществлению выше перечисленного им были «уже приняты меры… Эвакуация [же] семейств служащих и обсуждение вопроса об эвакуации иностранных подданных, а равно некоторых военнообязанных русских» им было возложено на генерал-губернатора[216].

Следовательно, в начале отступления вопрос о выселении и эвакуации всех жителей еще не стоял. Эвакуировали только всех больных и раненых, за исключением «тех, кому перевозка угрожает смертью, и выздоравливающих от отравления газами». Хотя Верховное главнокомандование русской армии еще в апреле, во время Горлицкой операции, отдало войскам распоряжение при отступлении в широких масштабах проводить разрушение важных объектов: мостов, железнодорожного полотна, станционных сооружений; угон подвижного состава, вывоз интендантских грузов и другого имущества, чтобы замедлить продвижение противника. При невозможности вывезти – уничтожать.

При отступлении из пределов левобережной Польши эти меры стали применяться и здесь, причем в более широких масштабах, вылившись в проведение тактики «выжженной земли». Население добровольно и насильственно военными и гражданскими властями выселялось, его имущество и посевы уничтожались, лошади и крупный рогатый скот реквизировались. «Благоволите распоряжением при отступлении заблаговременно все средства, особенно железнодорожные, интенсивно вывозить в тыл, уничтожать посевы косьбой или иным путем. Мужское население, кроме жидов, возраста военнообязанных удалять в тыл, дабы не оставлять в руках противника. Все запасы скота, хлеба, фуража, лошадей обязательно вывозить. Легче будет вновь снабдить население при нашем наступлении, но не оставлять противнику, который все равно отберет. По возможности все рельсовые пути свертывать, увозить в тыл, а не ограничиваться местной порчей путей; мосты, водокачки взрывать окончательно, где возможно взрывать плотины», – «секретно» по прямому проводу 16 июня 1915 г. в г. Седлец приказывал из Ставки начальник штаба генерал Н. Н. Янушкевич начальнику снабжений армий Северо-Западного фронта генералу Н. А. Данилову[217].

Естественно, все это вызвало возмущение и недовольство среди населения. «Об уничтожении целых селений на некоторых корпусных участках, о бессистемности эвакуационных распоряжений, о неправильно создавшемся, видимо, у населения и войск понятии, что это меры репрессии, уничтожение частного имущества без оценки и права сохранения его владельцем порождает уныние, озлобление, смуту», – доложили Верховному главнокомандующему прибывшие в Ставку гофмейстер А. Б. Нейдгарт и флигель-адъютант граф А. С. Велепольский[218].

Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич потребовал от всех генерал-губернаторов, главнокомандующих фронтами и командующих армиями «все это немедленно прекратить» и приказал «при уничтожении имущества жителей (селений, отдельных дворов, посевов) уничтожать только то, что необходимо по военным требованиям – закрывает обстрел». При этом «составлять акты, дабы население могло получить соответствующее вознаграждение», как и за уничтоженные посевы; чтобы население не было «срываемо со своих мест поголовно», а только военнообязанные мужчины от 18 до 45 лет, которых привлекать к работам с организацией их довольствия. Остающееся на местах население должно быть обеспечено запасами продовольствия. К выполнению этих мер Верховный главнокомандующий требовал «широко привлечь все без исключения гражданские власти», которые «должны работать не покладая рук», чтобы внести «успокоение» в население, «порядок в передвижении тех, которые добровольно покидают свои места, и направлять их в строго определенные районы, не загромождая тыла армий»[219].

В заключение он потребовал «немедленно, самыми решительными мерами прекратить самовольное уничтожение войсками имущества жителей». Верховный главнокомандующий к тому же еще был обеспокоен и тем, что «если это не будет поставлено всеми начальниками в святую для себя обязанность, то падение воинской дисциплины неизбежно».

Однако «процесс пошел», и не только остановить, но даже упорядочить его было уже непросто. Тем более что, доводя до вверенных им войск приказы и распоряжения Верховного главнокомандования, командующие армиями, командиры корпусов, начальники дивизий нередко делали свои дополнения, еще более расширяя область применения разрушительных мер, внося путаницу и «разное понимание» в войсках приказов Верховного. Об этом, например, сообщал командующему 10-й армией генералу Е. А. Радкевичу (по приказу главнокомандующего) генерал Н. А. Данилов, в очередной раз доводя содержание и порядок проведения реквизиций, эвакуации и вывоза имущества, уничтожения посевов[220].

Искажения отданного Верховным главнокомандующим распоряжения допускали и гражданские власти. Как сообщалось в Ставку, варшавский губернатор «вопреки распоряжения» предписал своим приказом начальнику Гроецкого уезда «обязать всех землевладельцев приступить к уничтожению всех своих посевов». В результате войты гмин потребовали от владельцев имений выкашивания посевов, картофеля и свеклы[221]. «Приказы об истреблении посевов, выселении жителей, вознаграждении за убытки отдаются начальниками уездов, местными или командированными солтысами в большинстве случаев устно, словесно, те в свою очередь устно передают их владельцам и крестьянам. Вследствие этого приказы обогащаются по пути угрозами, вводят в недоумение, порождают панику, становятся безусловно несогласными с объявлением губернатора населению. Во всей практике царит хаос, причиняющий колоссальные материальные и нравственные жертвы. Из целой массы имеющихся у нас фактов и жалоб мы избрали лишь для представления проверенные нами. Общее их число и содержание наполняет чувством полной безотрадности и опасения за нравственную устойчивость и экономическое сопротивление населения в случае занятия страны на более продолжительное время», – сообщал в Ставку граф А. С. Замойский[222].

26 июня Верховный главнокомандующий отдал приказ № 523, в котором, констатируя дошедшие до него сведения о действиях отступающих войск по отношению к местному населению и его имуществу, выражавшихся «в различного рода насилиях, истреблении строений, лесов и других насаждений», отмечая, что «подобные явления в корне противоречат тем указаниям и распоряжениям, которые были разновременно отданы» им, требовал от «строевого начальства неуклонного и беззамедлительного принятия мер к прекращению по отношению местного населения и его имущества насилий»; допускал «уничтожение имущества лишь в случаях, когда это вызывается требованиями боевой обстановки и вообще военными целями и притом по распоряжению соответствующего строевого начальства». Ответственность за неисполнение приказа возлагал «на начальников отдельных частей», которым предписывал за «совершение означенных преступлений немедленно привлечь к законной ответственности… в самом высшем размере, до смертной казни включительно»[223].

Вынужденное под давлением и ударами превосходившего в военной технике противника отступление ожесточало войска. Попытки Верховного командования и главнокомандующих фронтами сдерживать войска от разрушительных действий своими расплывчатыми распоряжениями и приказами не имели успеха. В Ставку Верховного главнокомандующего потоком шли обращения и письма от владельцев имений, священнослужителей и общественных организаций с сообщениями о продолжавшихся поголовных выселениях жителей, сжигании деревень, усадеб, дворцов, уничтожении имущества. «Помимо объявленного во всеобщее сведение приказа Вашего Императорского Высочества… отходящие на новые позиции войска в Плонском и Плоцком, а по полученным сейчас данным в Блонском, Сухачевском и Гроецком уездах продолжают срывать поголовно с мест население, применяя меры насилия, уничтожают или отбирают всё имущество, не составляя актов и не выдавая реквизиционных квитанций, сплошь выжигают деревни, фольварки, костелы», – сообщал Верховному главнокомандующему 5 июля из Варшавы председатель исполнительной комиссии Центрального обывательского комитета Святополк-Четвертинский и просил «поддержать веру в населении, что приказания Ваши святы, и спасти население от отчаяния и смуты… Не допустить дабы… могли продолжаться беспощадно разрушительные действия отходящих войск»[224].

О неисполнении отданного войскам приказа, о том, что «с полной беспощадностью сжигаются деревни и посады на громадных пространствах целых уездов, уничтожается имущество жителей, вытесняемое из своих хат обезумевшее от испуга население бежит куда глаза глядят», – сообщал Верховному архиепископ Варшавский Александр (Каковский). Он также просил «внять рвущемуся из удрученного сердца воплю народа! Спасти!»[225] Бежавшая в Люблин графиня Ядвига Полетыло сообщала, как, по ее мнению, «без видимой надобности, вызванной военными действиями, сожжены казаками в [ее] имении Красничин Красноставского уезда все фольварочные здания, дома прислуги с их имуществом и [ее] шестнадцатикомнатный дом» и просила «содействие»[226].

Целый ряд обращений был упреждающего характера. С «ходатайством приказать войскам в случае отступления не уничтожать дворца и здания Яблонны, имеющий историческое значение как памятник польской культуры», обращался от имени графини Евгении Потоцкой член Центрального и Варшавского обывательского комитета Г. Кониц. Такое же ходатайство поступило в Ставку от уполномоченного имения Виллянов К. Браницкого. Просьбы были удовлетворены: войскам «подтвердили необходимость исполнения приказа Верховного главнокомандующего»[227]. С просьбой приказать командиру корпуса «оставить медные и бронзовые вещи, составляющие историческую память, и предметы роскоши» обратился к Верховному главнокомандующему владелец имения Козлувка Любартовского уезда граф А. Замойский. Верховным было разрешено[228].

В Ставке Верховного главнокомандующего с целью упорядочить вопрос эвакуации 23 июня состоялось «Особое совещание о мерах при очищении войсками некоторых местностей Северо– и Юго-Западного фронтов» под председательством начальника штаба генерала Н. Н. Янушкевича с участием начальников снабжений армий этих фронтов генералов Н. А. Данилова и А. А. Маврина, варшавского генерал-губернатора генерала князя П. Н. Енгалычева, дежурного генерала при Верховном главнокомандующем генерала П. К. Кондзеровского и начальника военных сообщений при Верховном главнокомандующем генерала С. А. Ронжина. При обсуждении применяемых мер совещание признало желательным установить порядок выселения населения, уничтожения имущества и реквизиций.

Обязательному выселению в «местности вне театра войны» за свой счет подлежали немцы-колонисты, за исключением «благонадежных жен и матерей с детьми колонистов, состоящих на службе в действующей армии».

Польскому населению как Варшавского генерал-губернаторства, так и других местностей при «желании оставить место постоянного жительства» должно было оказываться «возможное содействие» в этом, предоставляться бесплатный проезд по железным дорогам до мест водворения, определяемых министром внутренних дел; по пути следования распоряжением военных властей должны были устраиваться питательные пункты и этапы.

Совещание считало желательным «возложить» на МВД и ведомства земледелия и землеустройства, торговли и промышленности «попечение о предоставлении беженцам заработка и дальнейшее их отправление через распределительные комитеты при участии земских и городских общественных организаций и обществ и представителей промышленности».

На совещании был установлен порядок уничтожения имущества и посевов. Разрушению и уничтожению, по распоряжению военных властей, подлежали только те «строения и леса, необходимость истребления которых вызывалась условиями боевой обстановки»[229]. За скошенные и уничтоженные посевы устанавливалась оплата их владельцу в размере 25 % от полной стоимости. Выплата оставшейся суммы предполагалась «по возвращении властей на место», то есть после освобождения местности от неприятеля. Учреждалась процедура оценки понесенного владельцем ущерба.

Реквизиция у населения продовольствия, лошадей, другого скота и перевозочных средств вводилась «обязательно платная и с немедленной выдачей вознаграждения в порядке, устанавливаемом подлежащим командующим армией». При реквизиции продовольственных продуктов нового урожая должны были «отбирать весь излишек» их «сверх годовой потребности населения». Однако «в местностях, угрожаемых нашествием неприятеля», населению оставлялось «не свыше нормы месячного потребления».

При реквизиции и вывозе машин, станков, заводского оборудования и материалов первоочередная роль отводилась предметам, которые имели «военное значение». Последнее должны были определять специально созданные комиссии с участием назначенных военными властями специалистов или «приглашенных за особое вознаграждение частных техников»[230].

Тем временем отвод русских войск продолжался. Были оставлены крепости Осовец, Новогеоргиевск, эвакуировалась Варшава. «Эвакуация гражданских учреждений закончена… Остаются мое управление, почта, телеграф, магистрат, полиция. Продолжается вывоз заводов, полностью признанных необходимыми для государственной обороны», – сообщал в Ставку князь П. Н. Енгалычев[231]. 23 июля была оставлена Варшава. Полиция эвакуировалась в Старые Дороги, Оршу и Гомель; временный отдел прокуратории и прокуратория Царства Польского – в Витебск; Варшавское железнодорожное почтовое отделение – в Минск, Гомель и Полоцк; Варшавский Центральный обывательский комитет и 2-й Варшавский сводный полевой запасной госпиталь – в Рогачев[232]. Варшавская казенная палата с подведомственными 12 казначействами вывозилась в Минск[233].

Фронт приближался к границам белорусских губерний. 4 августа начальник штаба Ставки Верховного главнокомандующего сообщал в Слоним генералу Н. А. Данилову: «Центральный Военно-промышленный комитет ходатайствует приступить теперь же к вывозу станков, заводского оборудования, рабочих Белостока, Двинска, Вильно».

Давая свое согласие, Ставка одновременно сообщала об этом военному министру генералу М. А. Беляеву[234].

В пределы белорусских губерний отступали войска 2,10 и 1-й армий (по линии большей части Гродненской и Виленской губерний), 3-й и 4-й армий (южная часть Гродненской губернии) и 5-й армии (западная часть Витебской губернии). Распоряжения командования о подготовке этих мест к эвакуации были отданы еще в середине июня 1915 г. Так, начальник штаба 10-й армии 14 июня, сообщая командиру 26-го армейского корпуса о том, что при отступлении войск «в Риго-Шавельском районе… вследствие неподготовленности населения к неожиданному вторжению неприятеля, жители были вынуждены при поспешном уходе в глубь страны оставлять неприятелю имущество, лошадей, скот, запасы продовольствия и фуража», распорядился, чтобы «при часто меняющейся обстановке на войне все жители Гродненской, Сувалкской и Виленской губерний должны быть подготовлены к временному оставлению своих постоянных мест жительства настолько, чтобы своевременно извещенные они могли в один-два дня выехать в глубь страны, забрав с собой все им необходимое»[235].

Далее он сообщал: «Чтобы оставляемое жителями имущество и запасы не попадали в руки неприятеля, командующий армией приказал заблаговременно оценить имущество и запасы населения особыми комиссиями, чтобы в случае ухода жителей можно было своевременно реквизировать их за плату для надобностей наших войск».

«Ввиду изложенного, – продолжал начштаба, – командующий армией приказал: теперь же предложить жителям к северу и западу от линии Штабин – Глембокий Брод (Глубокий Брод. – М. С.) – Краснополь – Пунск… выселиться за Неман, забрав с собой лошадей, скот и все, что возможно, из имущества. Оставляемые жителями запасы продовольствия и фуража, а также находящийся на корню хлеб, овес и сено теперь же реквизировать для надобности расположенных вблизи войск», предварительно оценив специально созданными в районе дивизий комиссиями, составив акты, согласно которым «деньги населению войска должны уплачивать немедленно».

В остальном тыловом районе 10-й армии (восточнее и южнее названной линии) командующим армией предписывалось «командирам корпусов при помощи гражданских властей подготовить жителей к выселению внутрь страны по первому требованию. Для этого теперь же произвести комиссиями оценку запасов продовольствия и фуража, посевов, скота, лошадей». Однако «реквизиций отнюдь не производить до распоряжения о выселении. Настоятельно необходимо посевов на корню в этом районе пока не трогать, дав возможность жителям, если позволят обстоятельства, убрать и быстро обмолотить посевы и тогда урожай реквизировать»[236].

Далее в распоряжении командующего армией говорилось о порядке эвакуации технических средств и изделий из цветных металлов: «Теперь же немедленно приступить во всем районе армии к вывозу станков, машин и всякого рода медных изделий со всех бездействующих фабрик и заводов». Для оценки стоимости и пригодности для военных целей эвакуируемого также предписывалось создание «особых» комиссий в составе офицера от корпуса, уездного начальника или представителя от гражданских властей (по назначению губернатора), специалиста по оценке станков и машин и двух понятых от местного населения, а в городах – от городского управления.

По завершении работ оценочных комиссий и выдачи владельцам квитанций станки, машины и медь предписывалось «по распоряжению корпусных комендантов немедленно вывезти на ближайший этап для отправки в Москву в распоряжение штаба округа».

Предусматривалось в случае, когда военные обстоятельства могли заставить войска отходить из занимаемых районов ранее полного завершения вывоза и эвакуации технических средств и имущества, уничтожать «все находящееся в районах расположения и по пути следования войск, дабы не оставлять неприятелю имущества, скота и запасов, а также железнодорожных путей, сооружений и мостов»[237].

Однако с отступлением войск к пределам Гродненской губернии требования военных властей в вопросах выселения жителей, реквизиций и уничтожения имущества несколько изменились. 28 июня командующий 10-й армией приказал подведомственным соединениям «в полосе боевых действий выселение окончить», в «дальнейшем поощрять лишь добровольное»; «немедленно скосить посевы… для чего привлечь местных жителей», о потребном «количестве рабочих снестись с губернатором». 19 июля главнокомандующий фронтом сообщал, что он «категорически запрещает удалять население из оставляемых районов и уничтожать строения и имущество жителей, если это не вызывается условиями боя». Руководствуясь этим, командующий 10-й армией в свою очередь «приказал прекратить выселение жителей, а при уничтожении строений и усадеб строго руководствоваться» приказом главнокомандующего фронтом.

16 июля 1915 г. начальник штаба 10-й армии под грифами «Спешно», «Секретно» препровождал командирам корпусов для руководства сводку «разновременно последовавших распоряжений о производстве реквизиций, уничтожении и вывозе частного имущества на случай оставления местностей, входящих в состав 10-й армии».

В документе кроме ранее объявленного конкретизировалось, что реквизиции подлежали «медь в виде лома и медные изделия, кроме церковных колоколов, медной утвари, медной посуды и мелких предметов домашнего обихода и произведений искусства»; медные части машин, не поддающихся вывозу; олово, свинец, цинк, алюминий и изделия из этих металлов. Это имущество и цветные металлы подлежали вывозу в Петроградский артиллерийский склад.

Реквизировались хлопок, запасы льна, мешки (кроме необходимых для повседневного обихода), шерсть, шерстяная пряжа, сукно, кожа, приводные ремни, сахар. Перечисленное (кроме хлопка) подлежало отправке в Московский вещевой интендантский склад; хлопок – в Московский артиллерийский склад.

Реквизированный скот (кроме племенного) предписывалось направлять на пополнение армейских гуртов. Излишек скота и лошадей (в конские запасы) – в Вильно. Рабочие лошади с повозками направлялись на «пополнение некомплекта обозов и транспортов». Племенной скот подлежал «приобретению Главным управлением землеустройства и земледелия».

Запасы продовольствия и сахар рекомендовалось «прежде всего обращать на пополнение корпусных расходных магазинов», а излишки «отправлять в Виленский расходный магазин»[238].

В документе констатировалось, что главнокомандующий фронтом «категорически воспретил уничтожать церкви, костелы, дворцы, замки и другие исторические памятники». Казенные запасы спирта подлежали вывозу, при невозможности вывезти – уничтожению. Частные запасы спирта оставлялись владельцам.

Колокола церквей и костелов с наклейкой о принадлежности предписывалось вывозить в «Двинский или Бобруйский артиллерийские склады, а по окончании войны возвратить по принадлежности»[239]. После 21 июля снятые колокола надлежало отправлять в Московский артиллерийский склад[240].

20 июля войскам Северо-Западного фронта сообщалось «для сведения», что «Главнокомандующий приказал прекратить совершенно выселение жителей и впредь не выселять принудительно даже при отходе войск»[241]. С 23 июля не подлежали удалению в тыл и мужчины в возрасте от 18 до 45 лет.

К концу июля район боевых действий достиг линии Карповичи – Штабин – Глембокий Брод – Сейны – Премы – Олита – Кошедары – Ширвинты. Командованием отступавших войск 10-й армии было приказано реквизиционной комиссии «производить реквизиции только взрослого рогатого скота теперь же… Невыселившимся жителям оставлять по одной голове скота на семью, который реквизировать дополнительно при самом оставлении местности»[242]. В то же время севернее, в районе отступления войск 3-го армейского корпуса, входившего в состав 5-й армии, по приказанию ее командующего производилась «поголовная реквизиция скота». Вследствие этого оказалось скопление большого поголовья овец и свиней. Несмотря на трудности, связанные с уходом за ними, командование предписывало не отказываться от приема этих животных и «теперь же их израсходовать вместо рогатого скота, иначе казна понесет крупные убытки»[243].

Посевы и покосы, которые не успели убрать и реквизировать, предписывалось уничтожать, выдавая владельцам удостоверения за подписью войта и двух понятых и заверенные печатью гмины. В документе должны были оговариваться размер уничтоженной площади и разряд ее ценности (плохой, средний, высокий). С этой целью уездными исправниками Гродненской губернии были составлены сведения о «существующих справочных ценах на посевы, покосы и скот» по уездам, которые были представлены в реквизиционную комиссию для руководства[244]. Полученные владельцами удостоверения должны были обмениваться в уездных управлениях на реквизиционные квитанции с указанием суммы понесенного убытка, «установленной командующим армией в приказе». Оплата квитанций производилась в полевых и уездных казначействах в размере 25 % от суммы убытка.

При поспешном отводе войск властям не всегда удавалось планомерное и до конца проведение реквизиционных мероприятий. Имели место нарушения правил. Командование признавало, что «при реквизиции у местного населения различных припасов войсковые части выдавали квитанции, по которым из-за несоблюдения установленных правил» владельцам не представлялось «возможным получить стоимость реквизированного», и потребовало от войсковых начальников «обратить самое серьезное внимание на необходимость в будущем совершенно устранить подобные явления». Войскам же «разъяснять, что русская армия не может допускать, чтобы страдавшее и без того от войны население не получало бы вознаграждение за убытки, которые терпит, лишаясь принадлежащего ему имущества»[245].

На этот случай командование распорядилось земледельческие машины отправлять в Москву и Орел с обозначением имения и владельца, где будет производиться стоимостная оценка машины и денежная выплата направленному туда владельцу[246].

Верховное командование приказало коменданту Брест-Литовской крепости генералу В. А. Лаймингу утром 8 августа 1915 г. начать эвакуацию. На эвакуацию было отведено трое суток и проводилась она в сложных условиях, под давлением наступавших германских и австро-венгерских войск. К 12 августа были вывезены около 1900 артиллерийских орудий, снаряды. Однако из-за недостатка железнодорожных составов все военное имущество крепости вывезти не удалось. Часть черного пороха была затоплена в р. Мухавец, а вещевой склад сожжен. По данным крепостного интендантства было уничтожено около 300 тыс. пудов ржи и пшеницы, около 280 тыс. пудов муки, около 70 тыс. пудов крупы, 100 тыс. пудов сена, 700 тыс. порций консервов[247].

Эвакуация жителей проходила несколько дней, в основном на подводах и пешим порядком в восточные белорусские губернии и в глубь России.

Крепостные сооружения и здания в центре города были взорваны или сожжены. Всего было уничтожено примерно три четверти городских построек[248].

Под давлением и ударами противника проводилась эвакуация Гродно. Телеграммой главнокомандующего Северо-Западным фронтом, полученной в крепости 7 августа, приказано было считать Гродно сильно укрепленным участком общей армейской позиции на Немане и на линии Гродно – Брест и тут же «указывалось начать эвакуацию запасов Гродно, оставив из артиллерийского вооружения лишь необходимые для упорной обороны…»[249] Были вывезены все орудия и снаряды, все наиболее ценное инженерное и интендантское имущество. Не успели вывезти 550 тыс. пудов муки и крупы, 60 тыс. пудов гороха, 40 тыс. пудов овса и ячменя, 94 тыс. пудов сена, 500 тыс. пудов цемента. В ночь с 20 на 21 августа русские войска оставили Гродно, взорвав форты крепости и уничтожив имущество[250].

Оставив крепости и города Брест-Литовск и Гродно, русские войска под ударами германской тяжелой артиллерии поспешно отходили на территорию белорусских земель, не всегда давая арьергардные бои. Так, из записей в журнале военных действий штаба 4-го Сибирского корпуса 4-й армии видно, что входившие в его состав части в течение июля-августа оставляли одну позицию за другой: «21 августа… противник около полудня подошел к д. Редейки и открыл огонь из тяжелой артиллерии по 41-му полку… Под прикрытием огня противник в течение двух часов накапливался перед фронтом 10-й дивизии в лесах… Продолжительным обстрелом тяжелой артиллерией немцам удалось разрушить часть окопов 37-го и 38-го полков, но наступление на д. Зубатовщизну было отбито. Вечером получена директива о дальнейшем отходе армии… в район пос. Пески, куда должна прибыть и 9-я Сибирская дивизия, действовавшая в районе Волковыска»[251].

Противник действовал уверенно и нередко безнаказанно. «К ночи 27 августа левый берег р. Зельвянки был очищен нашими войсками, – записано далее в журнале военных действий. – С утра на левом берегу р. Зельвянки начались передвижения неприятельской пехоты открыто и безнаказанно, так как находилась вне досягаемости нашей легкой артиллерии». Из-за отсутствия какой-либо охраны на станции Жабинка германские аэропланы бомбили «цистерны с бензином и произвели пожары». Сообщая об этом в штаб 3-й армии, комендант станции просил «об охране станции от неприятельских аэропланов»[252].

Следует сказать, что германские аэропланы уже в 20-х числах июля на подступах к границам белорусских губерний, в районе отступления войск 4-й армии «усиленно» и «совершенно безнаказанно» бомбардировали узловые железнодорожные станции Малкин, Седлец, Луков, Белосток и Черемха, где было большое скопление отступавших войск. Охранение же станции Луков дружинниками (192-й Тамбовская, 401-й Минская дружины), вооруженными берданками, противнику «вреда не приносило». Сообщая об этом начальнику штаба 4-й армии, исполняющий должность начальника Луковского гарнизона (он же командир 401-й пешей Минской дружины) просил «распоряжений об экстренной высылке взвода артиллерии для стрельбы по аэропланам»[253].

В условиях поспешного отвода войск местные гражданские и военные власти не успевали осуществить в полной мере реквизиции и эвакуацию имущества, которое уничтожалось, расхищалось или попадало в руки противника. Характерным явился случай в Новогрудском уезде Минской губернии, где, по сообщению члена Государственной Думы М. И. Коваленко в МВД, имели место «чрезвычайные беспорядки»: реквизиция запаздывала, «масса скота, всякого ценного инвентаря, хлеба и сена оставалось врагу. Спирт винокуренных заводов расхищался населением и проходящими войсками»[254].

Министр внутренних дел князь Н. Б. Щербатов телеграфировал об этом в Ставку Верховного главнокомандующего. Начальник штаба Ставки в свою очередь «перетелеграфировал» главнокомандующему Западным фронтом (главкозапу) генералу А. Е. Эверту. По выяснении произошедшего начальник штаба фронта генерал М. Ф. Квецинский (со слов минского губернатора) сообщал в Ставку генералу М. В. Алексееву о причинах случившегося, объясняя это «особым географическим положением Новогрудского уезда по отношению к г. Минску, оказавшемуся совершенно отрезанным от него, благодаря загруженности железной дороги и Барановичского узла в особенности». Причиной случившегося стало прекращение телефонно-телеграфного сообщения, посему новогрудский предводитель дворянства «не был своевременно осведомлен о распоряжениях по производству реквизий», как и «о том, что он и земские начальники должны оставаться на местах своего пребывания вплоть до отхода наших войск, вследствие чего они преждевременно выехали в предназначенный им по общей эвакуации гор. Бобруйск»[255].

Следует отметить, что это был не единственный случай, когда гражданские власти оставляли свои уезды и губернии до завершения дел по эвакуации и отступления войск.

В связи с этим начальник снабжений армий Северо-Западного фронта вынужден был 2 августа обратиться в Ставку Верховного главнокомандующего: «Признаю необходимым присутствие начальников эвакуированных губерний с канцеляриями [в] районе фронта при главных начальниках округов. Управление губернии нельзя считать совсем свободным. После эвакуации остается много вопросов, которые надо ликвидировать. Кроме того, губернаторы, как лица с административным опытом, могут привлекаться [к] исполнению поручений по части гражданского управления»[256]. В имевшем место случае в Новогрудском уезде предводителю дворянства было предложено возвратиться, вместе с земскими начальниками «немедленно приступить к реквизиции… и не оставлять своих районов до отхода штабов дивизий».

Вопросы по эвакуации населения, уничтожению имущества, несмотря на неоднократные распоряжения, продолжали оставаться нерешенными. 13 августа в Ставку Верховного главнокомандующего обратились с письмом (за шестью подписями) члены Государственной Думы, сообщившие о том, что «вслед за войсками продолжают беспощадно срывать поголовно с мест население; применяя меры насилия, уничтожают или отбирают все имущество, сплошь выжигают деревни, фольварки. Дороги переполнены голодными, больными беженцами. Эпидемии разносятся по всем местам». Они просили Верховного «поддержать веру в населении», что «приказания [его] святы и спасти население от отчаяния и смуты, не допустить, чтобы… могли продолжаться бесцельные массовые высылки и беспощадно разрушительные действия»[257].

Военные власти были не способны решить вопросы эвакуации предприятий своими силами. Это видно из «Общих оснований постановки эвакуации промышленных предприятий из угрожаемых нашествием неприятеля местностей», «изложенных по повелению Верховного главнокомандующего» начальником штаба генералом Н. Н. Янушкевичем председателю Совета Министров И. Л. Горемыкину. Сообщая о «необходимости эвакуации в связи с отходом наших войск промышленных предприятий, работающих на надобность государственной обороны», а также тех, оборудование которых могло быть использовано полностью или отдельных имеющихся на них машин для той же цели или для «общей промышленности», он признавал, что «правильная сама по себе мысль эта далеко не во всех случаях получила последовательное и точное осуществление». Объясняя это «отсутствием заблаговременного обследования» объектов, «неимением у войсковых начальников соответствующего технического персонала, незначительным числом чинов местной фабричной инспекции и отсутствием на местах людей, знающих потребности промышленности, условия производства и наши рынки», считал «при таких условиях задачу эвакуации для военной власти непосильной» и что до этого «эвакуация производилась спешно и недостаточно продуманно, без предварительной подготовки помещений для перевозимых предприятий, а реквизиция отдельных станков и машин выполнялась по несогласованным между собой требованиям различных заводов и мастерских того или иного ведомства». В таких условиях, предполагал он, «могли быть допущены случаи оставления на местах того, что подлежало эвакуации, и вывоза менее важного»[258]. Ссылаясь на «предпринимаемую мобилизацию промышленности» в стране, Н. Н. Янушкевич полагал, что «рассматриваемый вопрос приобретает особое значение и выходит за пределы задач, поставленных военной власти в этой области по закону – озаботиться лишь уничтожением или истреблением того, что может благоприятствовать неприятелю». Наиболее же заинтересованным в вопросе эвакуации промышленных предприятий, по его мнению, являлись Военное министерство и Министерство промышленности и торговли. Причем последнее, «как располагающее подготовленным персоналом и соответствующими организациями и непосредственно ведающее промышленностью», считал он, «должно бы иметь и первенствующее значение в этом, согласуя свою деятельность с требованиями Военного министерства, которому предоставить право окончательного решения лишь вопроса об эвакуации предприятий в военных видах»[259].

И. Л. Горемыкин, констатируя факт «многочисленных заявлений членов законодательных учреждений, местных деятелей и должностных лиц о производстве эвакуации в некоторых районах театра войны путем огульного выселения всех жителей… с насильственным уничтожением имущества и посевов, местных запасов», выразил штабу Верховного главнокомандующего опасения Государственного Совета «повторения подобных мер в связи с осуществлением предположений генерала Янушкевича»[260].

По причине быстрого отступления войск, отсутствия плана эвакуационных мероприятий эвакуация предприятий проводилась, как признавало само Верховное командование, «спешно и недостаточно продуманно». Для реквизиции и вывоза оборудования предприятий требовались время и большие транспортные средства, которых катастрофически не хватало. Так, в понесшей наибольшие потери Гродненской губернии многие владельцы заводов и фабрик не смогли вывезти оборудование из-за недостатка транспорта и поспешности эвакуации. Только в одном Гродненском уезде созданным восьми реквизиционным комиссиям необходимо было описать и оценить имущество 50 предприятий, владельцы которых обратились к губернским властям с просьбой об оказании содействия в эвакуации заводского оборудования и имущества. Однако поспешное отступление войск из пределов уезда не дало в полной мере провести работы по реквизиции. Начавшие 13 августа свою деятельность комиссии уже с 17 по 22 августа вынуждены были прекратить работу. В таких условиях, признавал осуществлявший общее руководство работой комиссий предводитель уездного дворянства А. И. Ушаков, «главной целью реквизиций было угнать лошадей, скот и уничтожить продовольственные запасы и фураж…» Таким образом, в Гродненском уезде эвакуировать успели только три фабрики, из Брест-Литовска – шесть предприятий. Всего из Гродненской губернии было эвакуировано только 12 предприятий[261]. В основном это были пивоваренные и кожевенные заводы, а также табачные, конвертные и переплетные фабрики.

Более организованно и успешно была осуществлена эвакуация правительственных и духовных учреждений, учебных заведений, средств связи, больниц и благотворительных обществ. И это потому, что гродненский губернатор еще накануне войны на основе «Временных правил» по эвакуации, разработанных штабом Виленского военного округа, определил перечень правительственных учреждений, руководителей которых обязал составить планы своих действий по обеспечению своевременного вывоза казенного имущества и семейств служащих, и представить ему. По объявлении войны названные приготовления были откорректированы на основе утвержденного 17 июля 1914 г. военными властями «Временного положения о вывозе за счет казны по военным обстоятельствам государственного имущества, правительственных учреждений, служащих и их семейств», а 31 июля по распоряжению губернатора была образована «Особая комиссия» по оценке оставляемого служащими Гродно имущества. Реальный вывоз губернских учреждений из города начался уже 29 июля 1914 г. Тогда были перевезены из Гродненского тюремного замка в Смоленскую уголовную тюрьму особо опасные преступники[262]. Следует сказать, что в зависимости от военного положения эвакуация гродненских городских и уездных властей по распоряжению губернатора дважды совершалась в г. Слоним (в сентябре 1914 г. и январе 1915 г.). Летом 1915 г. эвакуация учреждений Гродненской губернии производилась в центральные губернии Российской империи. Так, в г. Калугу были эвакуированы канцелярия Гродненского губернатора и губернское правление, Гродненское губернское жандармское управление, Гродненское присутствие по крестьянским делам, Гродненское присутствие по воинской повинности, Управление земледелия и государственных имуществ, Гродненское дворянское депутатское собрание, Гродненская губернская чертежная, Гродненский губернский статистический комитет, Гродненское губернское по земским и городским делам присутствие, Гродненская губернская типография, Гродненская городская управа, Дирекция народных училищ Гродненской губернии; в города Калужской губернии – уездные полицейские управления: Волковысское (г. Медынь), Кобринское (г. Мосальск), Слонимское (г. Жиздра), Гродненское (г. Калуга), Брестское городское (г. Боровск); уездные воинские присутствия: Брестское (г. Боровск), Волковысское (г. Мещовск), Гродненское (г. Медынь), Кобринское (г. Мосальск), Пружанское (г. Козельск); канцелярии уездных предводителей дворянства: Кобринского (г. Мосальск), Слонимского (г. Жиздра), Гродненского (г. Калуга); в города других губерний: казначейства: Брестское (г. Моршанск), Гродненское (г. Тамбов), Волковысское (г. Усмань), Кобринское, Слонимское и Пружанское (г. Лебедянь); учебные заведения: Гродненская мужская гимназия с канцелярией (г. Липецк), Волковысская казенная женская гимназия (ст. Лосиноостровская, Северная железная дорога); Гродненское реальное училище с канцелярией (г. Калуга), Брест-Литов-ское коммерческое училище «Товарищество преподавателей» (г. Мозырь); учреждения частного характера: Слонимское отделение русско-французского коммерческого банка (г. Москва), мыловаренный завод Эпштейна в Бресте (г. Могилев)[263].

С приближением фронта военных действий к границам Минской губернии главнокомандующий Северо-Западным фронтом поставил перед губернскими властями вопрос об эвакуации. 20 августа начальник снабжений армий фронта генерал Н. А. Данилов телеграфировал главному начальнику Минского военного округа генералу барону Е. А. Раушу фон Траубенбергу: «Главнокомандующий приказал теперь же приступить к эвакуации Минска, поручив ее энергичному генералу…»[264]

Для осуществления эвакомероприятий в телеграмме предлагалось под председательством назначенного Е. А. Раушем фон Траубенбергом генерала «образовать комиссию из представителей эвакуируемых учреждений железной дороги и коменданта станции, поручив ей установление плана эвакуации и выяснение общего количества потребных вагонов, размера ежедневной возможной по условиям работы узла их подачи и размера эвакуации по обеим расходящимся от Минска в тыл железнодорожным линиям»[265]. Кроме того, главному начальнику округа вменялось в обязанность «установить наблюдение и руководство подачей вагонов под грузы сообразно ценности и значения» их.

Эвакуацию рекомендовалось «начать с вывоза семейств железнодорожных служащих» из Минска и железнодорожных линий до Борисова и Бобруйска, Березино. Однако эвакуировать эти семьи было приказано «по обстоятельствам военного времени».

Размещавшийся в Минске вещевой интендантский склад намечалось направить в Брянск, медь и колокола – в Курск, полевую аптеку – в Москву, гражданские учреждения – согласно указаниям соответствующих министров или по назначению главного начальника Минского военного округа, но восточнее Смоленска; военные госпитали и лазареты Красного Креста – в Москву. Окружные учреждения пока предполагалось оставить на месте в Минске[266].

По получении телеграммы в Минске состоялось два совещания представителей ведомств по вопросам эвакуации: одно под председательством минского губернатора А. Ф. Гирса, другое под председательством назначенного главным начальником Минского военного округа, председателем эвакокомиссии генерала А. Н. Войцеховского. На последнем была заслушана вышеназванная телеграмма начальника снабжений армий Северо-Западного фронта. Совещание, взяв на себя функции комиссии по эвакуации, «ввиду неизвестности момента» ее начала, не могло наметить «определенных решений», уяснив лишь для себя «исключительно вывоз казенных дел учреждений, личного их состава и членов семейств служащих»[267]. Оно обратилось с ходатайством к главному начальнику Минского военного округа о выделении для этого необходимых вагонов в составах формируемых в Минске поездов. А. Н. Войцеховским эта просьба была удовлетворена: он отдал распоряжение, чтобы в Минске на линиях Александровской и Либаво-Роменской железных дорог в формируемых поездах выделялись «для обеспечения наискорейшего и удобного отъезда семей служащих один вагон второго и один третьего класса»[268].

Эвакуация промышленных предприятий была возложена на созданную 20 августа при Минском военно-промышленном комитете (ВПК) эвакуационную комиссию под председательством председателя Минской губернской земской управы Б. Н. Самойленко. В состав комиссии входили представители военного ведомства, чины фабричной инспекции, контроля, акцизного ведомства, фабриканты. Комиссия спешно приступила к обследованию промышленных объектов в местностях, находившихся под угрозой неприятельского нашествия, и к их эвакуации. До ноября 1915 г., по словам сообщения старшего фабричного инспектора Минской губернии в Министерство торговли и промышленности, эвакуационная комиссия при Минском губернском объединенном ВПК «уже выполнила свою главнейшую задачу – эвакуацию торгово-промышленных предприятий гор. Минска. Все более значительные промышленные предприятия, работавшие на государственную оборону, уже вывезены… вместе с оборудованием и персоналом служащих и рабочих»[269].

Из работавших в Минской губернии предприятий, подчиненных фабричной инспекции, были эвакуированы: в г. Москву – механические заводы товариществ «Технолог» и «Энергия»; обувные фабрики товариществ «Орел», «Быстроход» и «Русь»; фабрики дамских гребней Товарищества «Франсуа Турне» и механической вышивки «Мозер и сыновья»; картонно-бумажная фабрика Кастелян П. И., обмундировочная мастерская Шварц и братьев Ризман; в г. Харьков – механические заводы товариществ Майзель и Шлапакова и Г. Янишевского; кожевенный завод И. Сальмана; в г. Царицын – обувная фабрика «Труд»; в г. Самара – фабрики сапожных колодок Каменецкого и Лившица и в г. Ярославль – И. Ошеровича; в г. Саратов – парфюмерная фабрика[270]. Кроме того, проводился вывоз меди, льна, скипидара, кожевенного и другого ценного для народного хозяйства сырья.

В сентябре-октябре 1915 г., говорится в отчете старшего фабричного инспектора «о состоянии промышленности Минской губернии», комиссией были эвакуированы все металлообрабатывающие заводы и мастерские, медь, наиболее ценные станки и машины, кожа, дубильные вещества, сукно и мануфактура из Минска и района, лежащего к западу от него. Кроме того, были составлены планы эвакуации ближайших промышленных городов Борисова и Бобруйска.

В разные местности империи были эвакуированы 16 «наиболее ценных в техническом отношении» заведений с 942 рабочими. 39 предприятий с 2072 рабочими остались в районе, частью занятом неприятелем или прилегающем к фронту военных действий[271].

Из Минска были эвакуированы учебные заведения: учительский институт, духовная семинария и духовное училище – в г. Ярославль; торговая школа – в г. Рязань; Свислочская семинария – в г. Медынь Калужской губернии; императора Николая II мужская гимназия и частная женская гимназия В. И. Левитской, а также реальное коммерческое училище – в г. Москва; художественно-ремесленная учебная мастерская Алексеевой – в г. Тамбов[272].

В Витебской губернии еще 1 августа 1915 г. по поручению губернатора старшим фабричным инспектором лично и через полицейские управления было разослано объявление владельцам фабрик и заводов, подчиненных надзору фабричной инспекции, с указанием сообщить о желании «эвакуировать свои заведения во внутренние губернии России». На это объявление вскоре поступило более 50 заявлений, преимущественно из г. Двинск, где уже в августе была произведена эвакуация[273]. В списке фирм, владельцы которых изъявили желание вывезти оборудование в названные ими пункты, значились, например, скипидарная фабрика Н. А. Денермана из местечка Креславка Двинского уезда и винокуренный завод X. И. Дамберга из Люцинского уезда – в г. Петроград; табачная фабрика Н. И. Ривлина из г. Полоцка и кожевенный завод И. X. Валерштейна из местечка Креславка – в г. Орел; кожевенный завод Д. Манькова и очковая фабрика И. М. Зелич из г. Витебск – в пункты по Московско-Нижегородской железной дороге; табачно-махорочная фабрика наследников А. В. Колбановского из г. Витебск – в г. Козлов Тамбовской губернии; завод колесной мази братьев Г. и Т. Хибасов из г. Режица – в г. Великие Луки[274] и т. д.

Обращения владельцев об эвакуации предприятий и имущества особенно массовый характер приняли в дни совершения германскими войсками Свенцянского прорыва фронта. Созданная 5 сентября 1915 г. Особая комиссия по эвакуации оборудования фабрик и заводов Витебской губернии работала почти ежедневно, рассмотрев на своих заседаниях с 5 по 29 сентября около 160 заявлений и «прошений» владельцев[275]. Плотный график работы в значительной мере был обусловлен и тем, что на территории губернии к этому времени осели ранее эвакуированные предприятия из Варшавы, Шавли, Риги, Курляндии, владельцы которых теперь обратились с ходатайствами о повторной эвакуации в центральные города Российской империи – Москву, Орел, Тулу, Нижний Новгород, Кострому, Вятку, Харьков, Ярославль и др.[276] «При рассмотрении ходатайств об эвакуации, – было отмечено в одном из журналов заседаний, – Особая комиссия в первую очередь рассматривала ходатайства беженцев из других губерний при желании их эвакуировать дальше из Витебской губернии» и принимала решение о выдаче требований на провоз по железным дорогам оборудования, рабочих и служащих, имущества как за казенный счет, так и (в большинстве) за счет просителей[277].

По неполным сведениям, Особой комиссией было разрешено вывезти свыше 13 600 пудов различных металлов как в изделиях, так и в чистом виде; около 40 000 пудов выделанных кож и кожевенного сырья; 45 000 пудов льна, 4350 пудов шерстяных и шелковых тканей, белья, пряжи и другой мануфактуры; 1800 пудов скипидара, 80 000 пудов оконного стекла, 10 000 пудов толи и много другого имущества[278]. Причем разрешения выдавались на вывоз только того, что комиссией признавалось «необходимым в государственных интересах». Было предписано выделить для перевозки в общей сложности более 1000 железнодорожных вагонов и платформ.

В то время как работа Особой комиссии по эвакуации уже шла полным ходом, витебский губернатор 16 сентября внес предложение «о выработке плана действий Особой комиссии по эвакуации фабрик и заводов Витебской губернии» и «плана эвакуации льнопрядильной фабрики “Двина”». Предложение губернатора было рассмотрено на заседании Особой комиссии 21 сентября. План эвакуации комиссия приняла, при этом она признала, что «промышленность развита более или менее в г. Витебске, а в остальных уездах она незначительна, не считая винокуренных и пивоваренных заводов, о которых уже [были] собраны все сведения». Также было отмечено, что, наряду с первоочередным рассмотрением ходатайств беженцев из других губерний об эвакуации, «также в первую очередь рассматривались ходатайства заведений, расположенных в тех уездах, в которых уже объявлена эвакуация»[279].

Касаясь выработки плана эвакуации льнопрядильни «Двина», было отмечено, что «по соглашению с директором фабрики… уже выдано требование на платный провоз 110 вагонов льна», а «по объявлении эвакуации Витебска и уезда льнопрядильня “Двина”, сократив работу на чесальных машинах, приступит к вывозу части их в г. Елец в заарендованное там здание…» В последующем предусматривалось «окончание работ на прядильных станках», что будут «остановлены двигатели и паровые котлы», «с тех и других будут сняты все медные части» и приведены «в такое состояние, чтобы на них нельзя было возобновить работу до получения снятых частей» из Ельца[280].

Относительно эвакуации винокуренных и пивоваренных заводов комиссия считала «необходимым вывезти только медные аппараты и части, а также снятую арматуру с паровых котлов и машин». И так как эти заводы находились «под непосредственным надзором местных (по уездным городам) чинов акцизного ведомства», Особая комиссия полагала необходимым назначать его представителей в реквизиционные комиссии на местах, в необходимых случаях посылала своих чинов для образования комиссий по осмотру фабрик и заводов.

Работе Особой комиссии по эвакуации фабрик и заводов Витебской губернии оказывал содействие эвакуированный в августе 1915 г. из Вильно в Минск областной ВПК Северо-Западного края, направив в Витебск секретаря с полномочиями «войти в соглашение с местными промышленными учреждениями (военно-промышленными комитетами и т. и.) об организации эвакуационного отдела в Витебской губернии». Заявление об этом прибывшего в Витебск представителя ВПК, было заслушано и принято к сведению 9 сентября на заседании Особой комиссии. Вскоре в Витебске был организован Эвакуационный отдел ВПК Северо-Западного края в составе 13 человек, утвержденный 13 сентября главным начальником Двинского военного округа[281]. Уже 15 сентября в ответ на поступившее ходатайство наследников Эпштейна Гаркави о выдаче им субсидии в сумме 160 тыс. руб. и вагонов Особая комиссия приняла решение передать прошение на предварительное рассмотрение на совещании названного отдела. 18 сентября в тот же отдел было направлено ходатайство жителя Витебска X. В. Витенберга о разрешении вывезти в 10 вагонах резиновые изделия и предметы торговли его магазина в г. Тверь с просьбой «произвести проверку заявления на месте и свое заключение сообщить Особой комиссии»[282].

В Витебской особой комиссии рассматривались «прошения»: акцизного общества «Витебский трамвай» о «возможном» вывозе в Харьков 9476 пудов рельс и рельсовых креплений на сумму 16 446 руб. и было выдано требование на вывоз в первую очередь за казенный счет; владельца топорного завода Т. С. Бушунова с просьбой предоставления ему 10 вагонов и платформ для эвакуации его завода из Полоцка в Орел. Кроме того, последний просил выдать «взаимообразно» 5 тыс. руб. и безвозвратно пособие на переезд 50 рабочих. Особая комиссия приняла решение: удовлетворить просьбу и выделить восемь вагонов, в том числе один классный; выдать ссуду до 3 тыс. руб. (по усмотрению губернатора) и 500 руб. на пособие рабочим[283].

Из Витебской губернии были эвакуированы учреждения частного характера, такие как военнообмундировочная мастерская из Витебска в Нижний Новгород; двинские ремесленная школа со слесарными и механическими мастерскими и обмундировальная мастерская – в г. Москва; фирменный завод братьев Рязанских и Лихтенберг из Двинска в г. Буй Костромской губернии и др., а также учреждения Духовного ведомства: Полоцкий Спасо-Евфросиньевский женский монастырь с мощами преподобной Евфросинии Полоцкой – в г. Ростов; учебные заведения: канцелярия Полоцкого кадетского корпуса – в г. Симбирск, Полоцкая мужская гимназия – в г. Ярославль, Полоцкое духовное училище – в г. Владимир; Полоцкое Спасо-Евфросиньевское епархиальное женское училище – в г. Ростов, Полоцкая Кульневская учительская семинария и Полоцкая женская гимназия – в Вязники Владимирской губернии[284].

С ликвидацией Свенцянского прорыва и стабилизацией фронта по линии Поставы – Сморгонь – Барановичи – Пинск проведение эвакуационных мероприятий стало замедляться. В Витебской губернии они были осуществлены не до конца. Еще меньше ими была затронута Могилевская губерния. Так, по плану эвакуации учреждений Могилевского губернского земства, разработанному губернской управой, предусматривалась эвакуация учреждений и заведений губернского земства вместе со служащими и их семьями одновременно с правительственными учреждениями МВД г. Могилева со служащими и их семействами путем передвижения в пункты своей губернии «пока будет оставаться свободной какая-либо часть ее территории» и «в зависимости от положения фронта». Только «при возникновении необходимости оставить пределы губернии» губернская земская управа одновременно с эвакуацией учреждений МВД должна была выехать в избранный по согласованию с властями пункт[285]. Могилевскую казенную палату с подведомственными ей 11 казначействами на случай эвакуации планировалось перевозить из Могилева в Орел[286]. Из Могилевской губернии были эвакуированы Сенницкая учительская семинария в г. Воскресенск Московской губернии и Гомельская мужская гимназия в г. Кашин Тверской губернии[287].

Следует сказать, что в Могилевской губернии к этому времени были размещены многие учреждения, ранее эвакуированные из губерний Царства Польского, Ковенской, Виленской и Гродненской губерний. В начале сентября главным начальником снабжений армий Западного фронта генералом Н. А. Даниловым было отдано распоряжение о повторной эвакуации их «во внутрь империи». Уведомленный об этом начальник штаба Ставки Верховного главнокомандующего генерал М. В. Алексеев, изучив вопрос «какие именно управления предположено вывезти из Могилева и уездов», не возражал (к 18 сентября) против эвакуации их из города, признал «своевременным эвакуировать Сенненский уезд», Оршу – «по мере потребности штаба фронта», но «не усматривал оснований к эвакуации» (перемещенных учреждений) из Гомеля и Рогачева[288].

Эвакуация населения добровольная и насильственная (несмотря на запреты), реквизиции и уничтожение жилья и имущества при отступлении войск продолжались. С приближением линии фронта к границе Слуцкого уезда свое беспокойство за сохранность Несвижского замка и города выразила княгиня Мария Радзивилл, направив 18 августа письма от своего имени и жителей Несвижа в адрес Верховного главнокомандующего и члена Государственного Совета графа А. С. Велепольского с просьбой о защите их от разорения[289]. Последний обратился с ходатайством к военному министру А. А. Поливанову. 22 августа от военного министра поступила телеграмма начальнику штаба Ставки Верховного главнокомандующего генералу М. В. Алексееву следующего содержания: «Член Государственного Совета граф Велепольский ходатайствует, чтобы город Несвиж и замок там княгини Радзивилл не были сожжены распоряжением русской военной власти». 23 августа генерал М. В. Алексеев передал эту телеграмму главнокомандующему Западным фронтом генералу А. Е. Эверту, добавив: «Верховный главнокомандующий повелел исполнить эту просьбу, принять меры к сохранению»[290]. Одновременно Николай II уведомлял княгиню: «Письмо Ваше получил. Озаботился, чтобы желание Ваше было исполнено»[291].

Позже, в сентябре, начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал М. В. Алексеев проявил заботу о сохранении усадьбы и имения графа Венедикта Тышкевича, приказав командованию 10-й армии, в полосе действий войск которой находились усадьба и имение («в лесах между Ивенец и Першай»), отдать распоряжение, чтобы названные объекты «не подверглись разорению, не вызванным военными соображениями»[292].

До крайнего разорения реквизициями военных властей было доведено население прифронтовой полосы. Озабоченные «критическим положением населения не занятой неприятелем полосы Новогрудского уезда», А. Радзивилл, М. Святополк-Мирский и И. Кашиц 14 октября 1915 г. сообщали об этом начальнику штаба Верховного главнокомандующего и просили «о срочном распоряжении прекратить дальнейшее истощение фуража в крае»[293]. Генерал М. В. Алексеев тут же, 18 октября, отреагировал на обращение, передав его содержание главнокомандующему Западным фронтом генералу А. Е. Эверту «для зависящего распоряжения».

Уже на второй день, 19 октября, генерал А. Е. Эверт через своего начальника штаба М. Ф. Квецинского информировал генерала М. В. Алексеева о том, что им «уже давно сделано распоряжение оставить крестьянам по одной корове и лошади на двор, а помещику необходимое количество коров и лошадей, смотря по хозяйству, и корм для их прокормления, а реквизировать лишь что сверх того», и что им «вновь подтверждается [это] командующим армиями к исполнению»[294].

Таким образом, процесс «великого отступления» русских войск Северо-Западного фронта под ударами германских войск сопровождался поспешными реквизициями у населения лошадей, крупного рогатого скота, зерна и фуража для войск, принудительным и добровольным выселением жителей и уничтожением оставляемого ими жилья, имущества и посевов. Попытки Верховного командования под влиянием нараставшего недовольства обращенного в беженство населения прекратить принудительное выселение жителей оставляемых мест, отменить тактику «выжженной земли» полного успеха не имели. Насильственные меры к мирным жителям со стороны военных и гражданских властей, такие как реквизиции и выселение с уничтожением жилья и оставшегося имущества, во многих местах продолжались вплоть до стабилизации линии фронта.

Эвакуация правительственных учреждений и учебных заведений с персоналом служащих и их семьями проходила более организованно, на основе разработанного и утвержденного военными властями «Временного положения о вывозе за счет казны по военным обстоятельствам государственного имущества, правительственных учреждений, служащих и их семейств». Для их вывоза предоставлялся железнодорожный транспорт, выдавались из казны денежные субсидии.

Совершенно неподготовленными были власти к эвакуации фабрично-заводских предприятий и материалов промышленного производства, других материальных ценностей. В начальный период – до осени 1915 г. – не было плана эвакуации предприятий, последняя проводилась стихийно, без единой системы, а в условиях стремительного наступления германских войск и быстрого отступления русских – поспешно и неорганизованно. Из-за недостатка транспортных средств (железнодорожный транспорт в первую очередь производил военные перевозки) заводское оборудование по снятии наиболее ценных деталей, особенно медных, подлежало уничтожению. Владельцы частных предприятий, за редким исключением, не имели возможности вывезти оборудование и имущество за счет казны. Преимущество в этом отводилось тому, что «работало на государственную оборону», то есть стратегически важным сырью и материалам.