Свершившаяся в России Февральская буржуазно-демократическая революция явилась большим социальным потрясением как для страны в целом, так и для армии в частности. Введение в войсках демократических начал во взаимоотношениях между начальником и подчиненным, политизация армейской жизни, межпартийная борьба за власть вкупе с неудачами в сражениях с огромными потерями, расстройством экономической жизни в стране и снабжения фронта подорвали дисциплину в армии и ее боеспособность, вызвали антиправительственные и антивоенные выступления. Пришедшее к власти Временное правительство должно было искать выход из глубокого политического кризиса, но оно еще больше, чем царизм, было зависимо от союзников по Антанте, под их влиянием взяло курс на продолжение войны и настаивало перед Верховным командованием на ускоренной подготовке к наступлению на фронте.

Военный министр А. И. Гучков уже 9 марта 1917 г. в своем письме временно исполняющему должность Верховного главнокомандующего генералу М. В. Алексееву сделал запрос: «…какое влияние могут оказать переживаемые ныне государством события и известное расстройство в вопросе снабжения армии на характер наших военных решений на предстоящую весеннюю и летнюю кампании?»[601]

Чтобы дать ответ на этот вопрос, генерал М. В. Алексеев в зашифрованной телеграмме главнокомандующим фронтами просил их «срочно сообщить… какое впечатление на армию произвели манифесты», добавляя при этом, что «правительство очень ожидает сообщения об отношении действующей армии к совершившемуся…»[602]

Последние запросили об этом во вверенных им войсках по команде до начальника дивизии включительно.

Главнокомандующий Западным фронтом генерал В. И. Гурко, не дожидаясь полных сведений на сделанный им запрос в войска, 24 марта, по его словам, «ознакомившись пока бегло с положением дел» и присоединяясь к «заявлениям Главкоюза и командармов Юго-Западного фронта», полагал, что «как бы мы не были бедны средствами, все же лучше и выгоднее наступать даже без полной уверенности в успехе, чем уступить инициативу в руки противника… Надо ожидать, что в худшем для нас случае начатые нами удары замрут без решительных результатов. Мы обязаны оказать союзникам активную помощь», чтобы «требовать от них выполнение взятых на себя ими обязательств». Генерал высказывал опасение, что «если союзники увидят нашу неспособность к активным действиям; придут к сознанию, что наше государство расстроено, сделало армию и страну небоеспособными, то они будут считать свободными от принятых по отношению к нам обязательств».

При этом он утверждал, что такие его «впечатления» вынес «из сношения со многими из представителей союзных государств на конференции», и полагал, что в таком случае «последние легко смогут заключить выгодный для них сепаративный мир за наш счет с немцами, которые на это легко пойдут, так как они в сущности ничего не ищут от Западных держав и вполне могут быть удовлетворены за счет России, как в пределах Европы, так и на Ближнем Востоке»[603]. «Твердо уверен, – заключал генерал, – что народ, который сумел добиться политической свободы внутренней, должен суметь завоевать себе и политическую свободу внешнюю, имея к тому все средства, хотя и не все они ныне под рукой». В завершении телеграммы Гурко обещал «более подробно» донести по получении сообщений командующих армиями фронта[604].

Сообщения командующих армиями Западного фронта в штаб фронта поступили в двадцатых числах марта. В вопросе состояния воинской дисциплины в войсках, их боеготовности и способности к наступательным действиям эти сообщения были неутешительными. Например, командующий 2-й армией отмечал, что в частях «дисциплина пала», «нравственная упругость войск сдала»; считал, что «наступательные действия желательно отложить на 1–3 месяца, пока острое положение уляжется». Командующий 3-й армией генерал Л. В. Леш сообщал о сильном падении престижа офицеров, считал, что «активные действия пока невозможны». Командующий 10-й армией генерал В. Н. Горбатовский отмечал, что «армия через 1,5 месяца сорганизуется на новых началах и будет боеспособна, тогда предпочтительнее активный способ действий»[605].

Следует сказать, что те командиры, которые находились в непосредственном контакте с личным составом, были еще менее оптимистичны в оценке готовности и способности войск к наступательным действиям. Об этом особенно ярко свидетельствуют донесения командиров полков и начальников дивизий. Так, по заключению командира 167-го пехотного полка, «свои позиции солдаты сохранят, о продвижении вперед никто не обмолвился»; командир 669-го пехотного полка утверждал, что «начальники не могут ручаться, что солдаты в бою пойдут за ними». Не было уверенности в этом и у командира 670-го пехотного полка. Все они утверждали, что в данной ситуации «лучше обороняться», «с наступлением лучше подождать». «Всякое наступление до полного успокоения солдатских умов невозможно», – считал начальник 28-й пехотной дивизии. Такого же мнения придерживались начальники 62-й и 69-й пехотных дивизий, которые отмечали, что «для успешного выполнения активных операций необходимо сплотить полки и дать им полный отдых после полутора лет пребывания в боевой линии». Начальник 170-й пехотной дивизии высказал сомнение, «что приказание, отданное офицером, будет в точности исполнено, и может случиться, что в нужную минуту солдаты откажутся перейти в наступление». Целый ряд командиров и начальников заявили о способности войск только к обороне, что наступление «возможно только при поддержке могучей артиллерии» и с обязательной уверенностью в его успехе. Начальник 73-й пехотной дивизии ответил на запрос словами: «Необходимо время, чтобы сделать правильное заключение». От начальников 12 дивизий сведений вообще не поступило[606].

Получив сведения от главнокомандующих фронтами, Верховный главнокомандующий генерал М. В. Алексеев 30 марта направил письмо военному министру, в котором сообщал, что только главнокомандующий Северным фронтом генерал Н. В. Рузский, указывая на то, что внутренние события отозвались на армиях вверенного ему фронта «весьма болезненно», ссылаясь на расстройство продовольственных, вещевых и артиллерийских запасов, на ненадежность укомплектований, пришел «к определенному заключению о необходимости отказаться в ближайшие месяцы от выполнения наступательных операций и сосредоточить все усилия на подготовке к упорной обороне». «Совершенно иначе отнеслись к этому острому, большой важности вопросу главнокомандующие Западным и Юго-Западным фронтами, – продолжал М. В. Алексеев, – оба высказали, что решительные действия наступающим летом неизбежны»[607]. Вкратце «изложив мнение» В. И. Гурко и А. А. Брусилова, Верховный высказал «свой взгляд»: «Учитывая крайне тяжелое наше положение в отношении продовольственном, транспорта, металла… принимая во внимание кризис, переживаемый армией, я тем не менее считаю, что обречь себя на оборону до июня-июля мы не имеем права… Как ни тяжело наше положение, нам нужно начать весеннюю кампанию наступлением, что отвечает и настойчивым желаниям наших союзников». Однако к этому, считал генерал Алексеев, необходима «в меру возможности» подготовка: «особенно нужны ружейные патроны… тяжелая артиллерия, снаряды для нее»[608].

Получив сведения от командующих армиями о положении в войсках, их боеготовности и способности к наступательным действиям, главнокомандующий Западным фронтом В. И. Гурко, констатируя изложенное в них в своем рапорте от 21 апреля под грифом «Секретно, в собственные руки» Верховному главнокомандующему генералу М. В. Алексееву, утверждал: «…снова прихожу к тому же заключению, что нам необходимо наступать». Свое утверждение он мотивировал теми же доводами, что были им изложены в телеграмме от 24 марта. Кроме того, он полагал, что «войска будут способны к наступлению еще в большей степени, чем раньше», к «половине мая армия будет снова дееспособной»[609]. Причем генерал, как и другие начальствующие лица фронта, считал, что организующиеся солдатско-офицерские комитеты вносят заметное успокоение в войсковую среду. Ссылаясь на постановления 1-го съезда военных и рабочих депутатов армий и тыла Западного фронта, состоявшегося в середине апреля 1917 г. в Минске, он уверял, что «стремление к победе над врагом является господствующим». «Приводимое военным министром мнение, что нравственный уровень укомплектований… во внутренних округах сильно понизился и что таковые ранее 3–4 месяцев будут для армии не пригодны, – считал Гурко, – не могут играть решающей роли для определения нашего образа действий»[610]. Он признавал, что «наше наступление при создавшихся… условиях жизни страны и армии связано с большим риском, нежели это было раньше. Мужественное же решение в этих тяжелых условиях, – полагал он, – единственно достойным решением, дающим… возможность с честью выйти из создавшегося положения перед родиной, союзниками, всем миром и потомством»[611].

30 марта Верховный главнокомандующий отдал приказ о подготовке наступления, которое должно было состояться в начале мая 1917 г.

Временное правительство, Верховное командование, командование фронтов и армий приступили к подготовке наступления. Вместе с боевой учебой, обеспечением войск вооружением большая роль отводилась морально-политической подготовке солдат. С этой целью одно за другим последовали воззвания военного министра, Председателя Государственной Думы к войскам и населению с призывом «сплотиться», «восстановить порядок», вернуться «к спокойному упорному труду», «к боевой работе»[612]. Однако этого оказалось недостаточно. 24 марта генерал М. В. Алексеев в своем письме к М. В. Родзянко, признав, что «воззвания эти, распространяемые при посредстве плакатов, остаются в глазах относительно бессознательных масс мертвой буквой», просил «содействия» его в восстановлении «боеспособности армии при надвигающихся событиях, укреплении воинского духа, а главным образом для внушения войскам убеждения необходимости продолжать войну до победного конца» и с этой целью «командировать, по соглашению с Временным правительством, членов законодательных палат и влиятельных представителей общественности для состояния при штабах армий и объезда войсковых частей». Предложение Верховного получило поддержку Генерального штаба. Об этом было сообщено главнокомандующим фронтами с просьбой «предписать командному составу по прибытии делегатов в армии оказывать им полное чем можно будет содействие»[613]. Председатель Государственной Думы М. В. Родзянко откликнулся на просьбу генерала М. В. Алексеева. На Западный фронт были командированы депутаты Н. Н. Щепкин, Ф. Д. Филоненко и Н. О. Янушкевич, которые, прибыв в штабы армий, совершали поездки в войсковые части и соединения, выступали на организованных командованием митингах с информацией о свершившейся революции и политических событиях в стране, с призывами сплотиться вокруг Временного правительства, к совместной борьбе офицеров и солдат в защиту революции и свободы от внешнего врага, к продолжению войны до победного конца.

С целью агитационной пропаганды Временное правительство и командование широко использовали партии революционной демократии. Войска Западного фронта посещали депутаты Петроградского совета (Н. С. Чхеидзе, И. Г. Церетели, Н. Д. Соколов, Д. П. Михайлов), Минского Совета и Минской офицерско-солдатской комиссии (Н. И. Кривошеин, И. Г. Дмитриев, С. Г. Могилевский, М. А. Михайлов (М. В. Фрунзе) и др.), а также делегации Кронштадтского Совета, Черноморского флота и др.

Проводимая в войсках разъяснительная и агитационная работа давала только частичные результаты. Посещавшие войска делегаты, принадлежавшие к разным полюсам общества, различным политическим партиям, нередко имели диаметрально противоположные цели и взгляды на продолжение войны в целом и подготовку наступления на фронте в частности. Поэтому и отношение к их агитации и пропаганде в войсках не было однозначным. Основная масса войск – солдаты не доверяли буржуазной пропаганде, прежде всего по причине призыва к продолжению «войны до победного конца». Им больше импонировали лозунги, пропагандируемые партиями революционной демократии – «война в защиту Отечества, революции и свободы».

Результаты проводимой агитационно-пропагандистской работы подавали командованию какие-то надежды на успех.

Однако как только вопрос о наступлении начинал переходить из теоретической плоскости в практическую, стали проявляться сложности. Уже при восстановлении старых и строительстве новых укреплений и плацдармов имели место многочисленные массовые отказы солдат от производства работ, усматривавших в этом подготовку к наступлению[614].

Для выяснения готовности войск к наступлению 1 мая в Ставке Верховного главнокомандующего состоялось совещание с главнокомандующими фронтами. Последние отмечали, что по морально-политическому и боевому состоянию войск армия не готова для успешного проведения боевых операций. По мнению участников совещания, наступление можно было осуществить не ранее июня 1917 г. Началась усиленная подготовка наступления. Для поднятия боевого духа войска Западного фронта посетили военный и морской министр А. Ф. Керенский и Верховный главнокомандующий А. А. Брусилов. Для морально-политического воздействия на солдат на Западный фронт приезжали представители английской лейбористской и французской социалистической партий. На воспитание солдат в морально-психологическом отношении, повышение их боеготовности к наступательным действиям была направлена в большом количестве поступавшая в войска буржуазная и революционно-демократическая печать (кроме большевистской). Для этого командованием была призвана деятельность войсковых комитетов.

Следует сказать, что главнокомандующий Западным фронтом генерал В. И. Гурко все время ратовал за наступательные действия русской армии, несмотря на неготовность к этому войск. В середине мая, по его словам, якобы в ответ на публикацию военным и морским министром А. Ф. Керенским предложенного комиссией генерала А. А. Поливанова проекта «Декларации прав военнослужащих», в которой усмотрел «лишение права просить об увольнении от должности», генерал «немедленно написал рапорт на имя Верховного главнокомандующего Алексеева», указав на это и заявив, что оставляет «на усмотрение Временного правительства вопрос о том», может ли он «при данных условиях оставаться на своем посту, не имея способов к исполнению порученного дела», и что снимает «с себя моральную ответственность за все, что может произойти в дальнейшем при управлении войсками фронта». Копию рапорта «со своим личным письмом» Гурко отправил также Председателю Временного правительства князю Г. Е. Львову[615].

В ответ на заявление генерала В. И. Гурко Временное правительство постановило «отчислить генерала от кавалерии Гурко от должности главнокомандующего Западным фронтом» и поручило Керенскому «снестись с Верховным главнокомандующим о назначении Гурко на должность не выше начальника дивизии». Временное правительство ограничивалось этой мерой «лишь ввиду прежних боевых заслуг» генерала[616].

Верховный главнокомандующий 5 июня издал приказ «по поводу рапорта Гурко», в котором отмечалось, что «сложение с себя всякой нравственной ответственности является свидетельством несоответствия генерала Гурко своему назначению; без нравственной ответственности перед Родиной Гурко не может более занимать своего высокого военного поста и отчисляется от должности Главнокомандующего» в распоряжение Верховного главнокомандующего. На должность главнокомандующего Западным фронтом был назначен генерал А. И. Деникин.

Тем временем проводимые агитационные мероприятия не давали желаемых результатов. С фронтов в Ставку Верховного главнокомандующего поступали сведения о тревожном положении в войсках, об их нежелании наступать.

Однако, несмотря на отказы солдат воевать, неподготовленность наступления, 16 июня военный и морской министр А. Ф. Керенский отдал приказ о переходе в наступление на фронте, которое началось 18 июня войсками Юго-Западного фронта. Имея значительный перевес над противником в живой силе и артиллерии, ими был достигнут значительный успех[617]. Австро-германское командование было чрезвычайно встревожено этим наступлением и срочно приступило к перегруппировке и усилению своих войск путем переброски подкреплений с других фронтов. В связи с сильным сопротивлением противника в конце июня наступление войск Юго-Западного фронта прекратилось. Австро-германские войска перешли в контрнаступление, прорвали фронт и до середины июля развивали наступление. Российские войска отошли к Государственной границе, понеся огромные потери за период военных действий с 18 июня по 21 июля -132,5 тыс. человек[618].

Войскам Западного фронта приказом Верховного главнокомандующего А. А. Брусилова предписывалось перейти в наступление не позднее 3 июля. Роль нанесения главного удара отводилась силам 10-й армии. Командующий 10-й армией генерал Н. М. Киселевский решил нанести основной удар по германцам в районе Сутьковского и Новоспасского лесов с дальнейшим развитием его в направлении между деревнями Глинная и Базары с целью овладения линией Солы – Жупраны – Ошмяны – Граужишки. Следует сказать, что подготовка к наступлению началась еще зимой 1917 г.: в штабах тщательно изучались сведения о противнике, его численности, передвижениях, системе обороны, расположении огневых точек. С помощью авиации все позиции были сфотографированы. Оборона противника состояла из нескольких укрепленных полос. Перед каждой линией окопов располагались проволочные заграждения. Большинство блиндажей и убежищ имели железобетонные покрытия, были сооружены железобетонные доты и пулеметные гнезда.

С целью наступательных действий командованием Западного фронта производились перегруппировка войск и инженерные работы по оборудованию плацдармов, отрабатывалась согласованность действий артиллерии и пехоты. На 20-километровом участке прорыва была сосредоточена крупная группировка войск, значительно превосходившая силы противника: 184 батальона и около 900 артиллерийских орудий против 29 батальонов и 300 орудий. Ударную группу войск составляли 38-й армейский, 1-й Сибирский и 2-й Кавказский корпуса[619]. Им противостояли части 10-й и 12-й армий противника, занимавшие укрепленные позиции по линии Василевичи – Крево – Слайковщина – Бакшты – Делятичи – Малый Куписк.

Общее нанесение удара войсками 10-й армии планировалось в направлении на Вильно. 3-й и 2-й армиям Западного фронта была поставлена задача «всеми средствами содействовать наступлению 10-й армии и, по мере развития успеха, перейти в наступление в общем направлении на Вильно и Слоним»[620].

Однако успех наступления в большей степени зависел от настроения солдатской массы. Как только войскам стало известно о предстоявшем наступлении, то целые полки и даже дивизии отказались занять исходные позиции. Главнокомандующий Западным фронтом генерал А. И. Деникин счел необходимым отвести в тыл и расформировать как наиболее неблагонадежные 2-й Кавказский корпус и 169-ю пехотную дивизию 1-го Сибирского корпуса. Заменившие их части 28-й и 29-й пехотных дивизий заняли исходные позиции только под угрозой разоружения и расформирования.

Не имея полной уверенности в стойкости войск при столкновении с противником и предвидя их самовольный уход с поля боя, командование формировало специальные отряды для удержания солдат на боевой линии силой оружия. Так, накануне перехода войск 10-й армии в наступление начальник 132-й пехотной дивизии в телефонограмме под грифом «Совершенно секретно, в собственные руки», сообщая командиру 525-го Курюк-Даринского полка о распоряжении командира 1-го Сибирского корпуса формировать из казачьих полков и батарей и учебных команд от пехотных частей отряды по разоружению неповинующихся, приказал «один из таких отрядов формировать сегодня (8 июля. – М. С.) в районе нашего корпуса; в состав отряда включается учебная команда 525-го Курюк-Даринского полка». Начальнику команды предписывалось «сегодня же явиться в инспекторское отделение штаба дивизии в д. Долгилог (д. Долгий Лог. – М. С.) к прапорщику Маненко» за получением сведений о месте расположения учебной команды, к «кому явиться и доложить о своем прибытии в состав сводного батальона учебных команд». По прибытии команда «вошла в подчинение полковнику 1-го сибирского полка Малышкину, а с 9 июля – комиссару Временного правительства поручику Романенко»[621]. Из донесения от 11 июля начальника учебной команды командиру полка о проделанном следует, что, «занимаясь поимкой дезертиров и возвращением их в окопы, число задержанных не поддавалось точному учету, во всяком случае возвращено в окопы не менее 300 человек, которые препровождены в штабы 6-го и 7-го сибирских стрелковых полков»[622].

Следует отметить, что меры вооруженной борьбы с дезертирами имели место и в боевых частях. Например, по словам донесения командира 3-й роты 525-го полка, помогая «вернуть бегущих», он получил приказание «расположиться среди поляны и стрелять в намеревающихся бежать». И это «возложенное он выполнил блестяще»[623].

Нежелание солдат наступать заставило командование фронта неоднократно переносить срок наступления. Только 6 июля 1917 г., когда наступление войск Юго-Западного фронта окончательно прекратилось, началась трехдневная артиллерийская подготовка на Западном фронте. Значительно были разрушены укрепления противника, сделаны проходы в проволочных заграждениях, подавлены огневые точки. Артиллерия расчистила путь пехоте в проволочных заграждениях, произвела большие разрушения в трех линиях обороны. От мощной артиллерийской подготовки командование ожидало подъема настроения солдат, их наступательного духа, успешного наступления. Однако настроение во многих частях ударных корпусов, по признанию командиров, продолжало оставаться неустойчивым. В 20-м армейском корпусе, включенном в ударную группу вместо 2-го Кавказского, отказались наступать 114, 115, 116-й полки 29-й пехотной дивизии, в 1-м Сибирском корпусе категорически отказался от наступления 62-й Сибирский полк. Несмотря на это, генерал А. И. Деникин отдал приказ войскам 10-й армии 9 июля атаковать врага.

9 июля в 7 часов утра войска ударной группы под прикрытием мощного артогня перешли в наступление, сломили сопротивление противника, прорвали линию его обороны. Уже через несколько минут войска 1-го Сибирского и 38-го армейского корпусов заняли первую линию вражеских окопов, а 175-я дивизия проникла во вторую линию. Вскоре штурмовые части 1-го Сибирского корпуса закрепились в Новоспасском лесу. Было взято в плен 24 офицера, 4 подпрапорщика, 1900 солдат, захвачено 50 пулеметов, 20 бомбометов[624].

Однако успешное продвижение ударных корпусов не получило развития. Противник оправился от замешательства, вызванного артподготовкой и атакой русских, подтянул резервы. К середине дня сопротивление германцев усилилось. Командование предпринимало меры, направленные для поддержки штурмовых частей резервами. Уже в 7 часов 40 минут 9 июля находившийся в резерве 525-й пехотный Курюк-Даринский полк по приказанию начальника 132-й пехотной дивизии походным порядком выступил по направлению деревень Синьки, Гореняты. В пути следования командир полка получил «новое приказание» начальника дивизии «немедленно и возможно быстрее двигаться через дер. Чеплеи к дер. Саковичи, где поступить в распоряжение начальника 1-й сибирской дивизии». По прибытии в 10 часов 20 минут полк «получил приказание» от последнего «поддержать сибирские части, занять западную опушку Новоспасского леса, закрепить позицию и упорно ее оборонять»[625].

Из донесений в штаб полка командиров батальонов, выполнявших поставленную «боевую задачу», следует, что «полк развернулся в боевой порядок, перешел через первую линию наших окопов», «несмотря на заградительный артиллерийский огонь неприятеля, продолжал двигаться вперед и вступил в восточную опушку Новоспасского леса». Продвигаясь дальше, наступавшие роты 525-го полка «все время встречали отдельные команды дезорганизованных, напуганных» солдат, в числе которых была «большая часть 527-го Бельбекского полка, которые, пройдя некоторое расстояние с наступавшими, разбрелись и ушли обратно».

При подходе к дороге на Глодово наступавшие подразделения 525-го полка «неожиданно были обстреляны пулеметным огнем». Этим было вызвано «частичное замешательство» в их рядах. Благодаря принятым командирами батальонов и рот «энергичным мерам успокоения и воодушевления», наступавшие достигли назначенного пункта и окопались.

Занятая подразделениями полка позиция на западной опушке Новоспасского леса оказалась изолированной – «ни спереди, ни слева и справа» (отмечалось в донесениях в штаб полка) наших войск не было. Проводная связь со штабом постоянно нарушалась. В этих условиях командному составу батальонов и рот пришлось приложить немало усилий по организации и обеспечению обороны позиции. При этом «особенное мужество и хладнокровие» было проявлено командиром 1-го батальона поручиком Ивановым, который «лично наблюдал за действиями противника… переходя из одной роты в другую, все время подбадривал солдат» как своего, так и соседнего, 2-го батальона[626].

Оторвавшаяся от полка во время атаки группа из 2-го батальона, которую возглавил подпоручик А. В. Тарноградский, вышла на юго-западную опушку Новоспасского леса. Посланная им разведка выяснила, что «многие наши части разбежались» и на флангах группы стоят «мало организованные, неустойчивые команды различных рот и полков». Подпоручик принял решение закрыть «большой прорыв на 600 шагов по фронту», чтобы, как он считал, «не дать противнику зайти в тыл, произвести панику и разгромить весь корпус». Для заполнения прорыва и удержания позиции он объединил в свой отряд 30 человек 8-й роты, 60 человек 13-й роты, 30–35 человек женского отряда смерти и «несколько десятков задержанных дезертиров различных полков, которых посадить в окоп и удержать в нем можно было только под угрозой оружия»[627].

Разобщенность, несогласованность боевых действий частей, судя по донесениям командиров батальонов, продолжались в течение всего дня 9 июля. Так, командир 3-го батальона капитан Иванов в 17 часов 15 минут сообщал командиру 525-го полка: «Доношу, что связь, согласно Вашего приказания, с первым батальоном держу все время… выслал разведчиков узнать какая часть справа от нас». В 19 часов он же отмечал, что «неоднократные попытки установить связь с кем-нибудь справа моего батальона ни к чему не привели…» В свою очередь командир 1-го батальона подпоручик Иванов доносил командиру полка: «Связь со 2 и 3 батальонами есть… Слева никого нет. Телефонов нет. Положение опасно ввиду наступления ночи. Где наши части не знаем…»[628]

Получив такие неутешительные сведения от командиров батальонов, командир полка тотчас направил «полевую записку» начальнику 1-й Сибирской дивизии, в которой сообщал, что «1, 2-й и 3-й батальоны свою задачу выполнили: заняли опушку леса и охраняют свой правый фланг, но связи справа установить нельзя. Прошу оказать содействие… Во чтобы то ни стало необходимо удержать большую часть Новоспасского леса, занятую 525 Курюк-Даринским полком». Для этого, он считал, «нужно не менее двух полков и полная поддержка артиллерии», так как «других частей на фронте позиции почти нет»[629].

В день наступательной операции к 525-му Курюк-Даринскому полку был прикомандирован женский батальон смерти под командованием прапорщика Марии Бочкаревой. Воины-женщины группами по 30–40 человек были распределены по ротам батальонов с целью морально-боевого воздействия на солдат. Наравне со всеми они принимали участие в атаке 9 июля. Так, по словам командира 6-й роты, к которой были прикомандированы 40 женщин, «согласно приказания командира батальона, рота двигалась одной цепью, за ней женский отряд», который действовал «в течение всего боя в общем вполне удовлетворительно, больше, чем можно было ожидать». При занятии захваченной позиции командир роты, «очутившись в положении, когда каждый стрелок на счету, принужден был поставить их в положение обыкновенных солдат, и они занимали место в окопах на интервалах в несколько шагов от других стрелков-соседей. Вели стрельбу энергично, не прятались…»[630]

Во время контратаки противника, когда «вследствие паники стрелки бежали», женщины-воины «Казабойм, Луид Екатерина, Прохорова, Ценарская Анна помогали уговорами остановить бегунов, вернуться к окопам и пойти в атаку, в каковой и сами участвовали». При этом у германцев были отобраны захваченные ими два пулемета 527-го полка и взяты еще два немецких. «По чести и совести, – признавал командир, – этих четырех женщин достойными награждения Крестами Святого Георгия 4-й степени» за «безукоризненное выполнение обязанностей», участие в захвате и удержании линии, оказавшейся «прорывом».

Следует сказать, что добровольцы женского батальона смерти кроме обороны занятой линии по приказам командования выполняли и другие поручения: ходили в ночную разведку и полевой караул (Казабойм и Прохорова Анна), когда отказались солдаты «идти на верную смерть»; принимали участие в установлении связи «под сильным ружейно-пулеметным огнем противника» (Евгения Анчурова); на место выбывших из строя по ранению санитаров командиром были назначены четыре девушки; пять человек подносили патроны стрелкам и пулеметчикам. В целом, по оценке командования, «женская команда показала пример храбрости, мужества и спокойствия» и что «звание воина русской революционной армии им присуще»[631]. В 5 часов утра 10 июля атака германцев на юго-западную опушку Новоспасского леса была отбита частями 1-й Сибирской дивизии при содействии женской команды смерти Марии Бочкаревой. После этого на этом участке до 16 часов «велась только незначительная стрельба»[632].

В ходе сражения добровольцы женского батальона смерти понесли потери. Разрывом недалеко упавшего от нее неприятельского снаряда была тяжело контужена и более часа находилась в безсознательном состоянии командир прапорщик Мария Бочкарева, которая после того, как пришла в сознание, была «привезена в лазарет 6-го Сибирско-Бурятского врачебно-питательного отряда Всероссийского союза городов», затем эвакуирована в Молодечно в 15-й госпитально-эвакуационный пункт на лечение.

Разорвавшимся на бруствере окопа снарядом были одна девушка убита, несколько солдат и шесть девушек ранены. В «результате частых нападений и непрерывной стрельбы немцев было выведено из строя много людей, в том числе две девушки: Казабойм и Прохорова», – записано в документах 525-го пехотного полка[633].

В середине дня 10 июля в штаб 1-й Сибирской дивизии поступило приказание командира корпуса: «Донести об участии в бою отряда Бочкаревой, сообщить о потерях поименно. Отряд вывести из боевой линии и отправить в расположение штаба корпуса госп. двор Каскевичи, где отряд получит новое назначение»[634]. Однако женский батальон тотчас не был выведен из боевой линии. В тот же день начальник штаба 132-й пехотной дивизии, сообщая командиру 525-го полка о том, что к штабу дивизии в Даубутишки прибыли только 20 человек женского отряда, просил направить туда же «оставшихся в живых женщин отряда смерти», а также их обоз и кухню. Поздним вечером командир 2-го батальона капитан Баронин с тревогой сообщал командиру 525-го Курюк-Даринского полка: «Часть батальона смерти под командой Бочкаревой и полурота 8-й роты занимают прорыв между 4 Сибирским и 527 полками. С уходом батальона смерти образуется прорыв». Комбат просил «назначить часть для заполнения прорыва»[635].

Судя по донесениям командиров батальонов и рот 525-го Курюк-Даринского и 4-го Сибирского полков, другим архивным документам, в ходе наступательной операции в войсках царила дезорганизация: была нарушена связь наступавших подразделений и частей со штабами, не имелось связи и взаимодействия между наступавшими соединениями и частями, пехотой и артиллерией. При наступлении войск с восточной опушки Новоспасского леса в сторону западной для ее занятия подразделения и части перемешались. По словам одного из офицеров 2-го батальона 525-го полка подпоручика А. В. Тарноградского, он, «равняясь на правофланговую 13-ю роту, оторвался от своего батальона и попал почти на две версты влево», очутившись «случайно в расположении чужих частей». Офицер 1-й Сибирской дивизии подпоручик Таросвода сообщал командиру батальона о том, что на занимаемом его подразделением участке позиции «прорывы едва заполнены… Слева части различных рот, справа 30 человек 3-го полка нашей дивизии». Командир 3-го батальона 525-го полка капитан Иванов, сообщая о сложной ситуации, в какой очутился батальон, доложил о том, что «с самого начала дезорганизована штурмовая рота, которая потеряла весь порядок». Командир 1-го батальона подпоручик Иванов рапортовал командиру полка: «Вышли на опушку леса… Слева нет никого… Не ориентирован в действиях наших частей. Телефонной связи нет»[636].

Отвечая последнему, командир 525-го полка полковник Закржевский сообщал: «Влево от вас, то есть к югу до дер. Рогачево, линия занята частями 2-й сибирской дивизии. Вы должны занять опушку Новоспасского леса справа на запад. Справа от вас расположены части 1-го – 4-го сибирских полков (1-я Сибирская дивизия. – М С.)»[637]. Таким образом, по словам командира полка, 525-й полк должен был занять позицию между 1-й и 2-й Сибирскими дивизиями, а как выяснилось, полк оказался на участке позиции справа от 4-го Сибирского полка 1-й Сибирской дивизии и слева 527-го Бельбекского полка 132-й пехотной дивизии, то есть в промежутке между ними.

Более ясной, оставаясь при этом сложной, ситуация с занятием позиций и заполнением «прорывов» становилась в течение дня 10 июля. «Батальон растянут почти всеми ротами, в которых очень мало штыков, в одну линию… Люди окопались, но несут потери», – доносил утром командир 3-го батальона в штаб 525-го полка. «1-й батальон стойко защищает боевой участок, поддерживая связь со 2 и 3 батальонами. Продолжаются контратаки противника…», – сообщал в 6 часов утра командир 1-го батальона. «Поддержка пришла и прорывы заполнены. Стоим на прежнем месте и положение улучшилось…», – рапортовал во второй половине дня командиру 527-го полка прапорщик Игнатьев[638].

Одновременно все с тревогой доносили об обстреле окопов не только противником, но и своей артиллерией. Например, командир 3-го батальона 525-го полка сообщал, что «контратака немцев блестяще отбита всем полком. Был общий порыв преследовать противника, но завеса нашего артиллерийского огня, не перенесенного далее, не дала возможности преследования». «Прошу принять самые энергичные меры для восстановления связи. С трудом удерживаю два батальона… Артиллерия наша то и дело бьет по нашим окопам, нанося большие потери. Так дальше оставаться не может. Спешите. Пришлите людей, катушки есть», – просил начальника команды связи командир 1-го батальона[639].

Уже в ходе наступления частей, захвата и удержания позиций на западной опушке Новоспасского леса, в условиях, когда противник стал оказывать упорное сопротивление, обстреливать опушку леса артиллерийским шрапнельным и ружейно-пулеметным огнем, а в ряде мест переходить в контратаку, огромных усилий и самопожертвования стоило командирам батальонов, рот и взводов воодушевить солдат, удержать от бегства, заставить сражаться с противником. «Всю ночь, охраняя занятый участок передней линии, моя сборная рота потеряла много людей. Немцы неустанно беспокоят. Люди так устали, что долго не продержатся уже. Патронов и гранат доставлено в небольшом количестве и со страшными трудностями. Участок непомерно велик. Фельдфебель убит, взводный ранен, остальные разбежались. Остался один унтер-офицер из 8-й роты. Девчонки окоченели», – доносил в 12 часов 10 июля командиру 525-го полка подпоручик Тарасов и просил «скорейшей смены», так как «люди разбегаются и в ночь участок достанется немцам». «Доношу, что с левой стороны немцами был прорван фронт между 4 сибирским полком и полуротой 8-й роты и женской командой смерти. Полурота 8-й роты и 7-я рота под натиском противника отступили. Но воодушевленные мной, командиром 7-й роты и унтер-офицером 4-й роты нашего полка Пивоваровым, собрались и бросились в контр-атаку», – сообщал командиру 2-го батальона прапорщик Кравченко. В итоге названные подразделения с присоединением к ним учебной команды 3-го Сибирского полка и взвода 6-й роты во главе с подпоручиком Кервалидзе своим натиском заставили противника отступить[640].

«При неоднократных попытках противника выбить нас из занятых позиций особое хладнокровие и мужество были проявлены подпоручиком Ковальчуком, который лично управлял пулеметом и меткой стрельбой заставлял отступить врага. Подпоручик Иванов, будучи командиром батальона, лично наблюдал за действиями противника, своим хладнокровием и мужеством, переходя из одной роты в другую, все время подбадривал солдат», а с переходом неприятеля в наступление он с подпоручиком Кервалидзе и младшим унтер-офицером «первыми бросились в атаку, увлекая за собой расстроенные ряды солдат, и, убив часть немцев, отбили захваченных наших несколько человек и пулемет», – записал в «сведениях о боях с 9 по 11 июля» прапорщик Усович. При этом он отмечал «громадные заслуги» унтер-офицера Пивоварова и солдата 2-й роты Пиндюрина, «употреблявших самые решительные меры против малодушных и слабых солдат всех частей, принимавших участие в боях». «Командующий 3-й ротой прапорщик Николаев, получив задачу руководить защитой средней части (1/3 всего участка) окопов, подавал пример дисциплинированности своим людям, твердой решимости победить или умереть, спокойствием и выдержкой в огне проявлял необходимую требовательность и суровость к малодушным, помог остановить бегущих и вернуть их для контратаки», – отмечал в своем донесении начальник отдельного отряда, оперировавшего на юго-западной опушке Новоспасского леса, подпоручик А. В. Тарноградский[641]. Хладнокровие, распорядительность и личная храбрость, воодушевлявшие солдат на самоотверженное удержание позиций, неоднократное отражение атак германцев, были отмечены командирами батальонов у поручика Щербакова, подпоручиков Медведева и Смирнова, прапорщиков А. С. Бокарева, М. Л. Бочкаревой, Кормякова, Вализера, Усовича и Яковенко[642].

В невероятно сложных условиях небольшой группе офицеров и оставшейся верной воинскому долгу части солдат и унтер-офицеров пришлось удерживать занятый участок Новоспасского леса. Без отдыха и сна, уставшие и голодные, они в течение полутора суток отстаивали от атак неприятеля (было отбито 14 атак) свои позиции. В течение этого времени ощущались перебои с доставкой гранат и патронов. Имели место случаи, когда посланные за патронами повозки «возвращались ни с чем», так как ни в Касимово не оказалось склада с боеприпасами, ни в фольварке Дзераки[643].

На западную опушку Новоспасского леса сражавшимся войскам не доставлялась пища. Командиры батальонов и рот в своих сообщениях в штабы о боевой обстановке почти во всех случаях обращали и на это внимание. Например, командир 3-го батальона в донесении командиру полка просил его «распоряжения относительно пищи». Командир 2-го батальона сообщал о том, что «люди два дня не ели и просят хотя бы хлеба». Взводный командир женского отряда просил прислать хлеба. Прапорщик Игнатьев сообщал командиру 527-го Бельбекского полка: «Со вчерашнего утра люди без еды и питья, страшно утомились, требуют смены…» Командир 1-го батальона с тревогой отмечал: «Голодные, усталые солдаты ждут с нетерпением смены, продержавшись при таких ненормальных условиях столько времени»[644].

Распоряжение о смене начальником дивизии было направлено командирам 525-го и 527-го полков 10 июля в 24 часа. Смена производилась в ночное время частями 9-й пехотной и 7-й Сибирской дивизий. Сменившись, полки отводились в район деревень Сельце и Саковичи в дивизионный резерв 9-й пехотной дивизии; 526-й и 528-й пехотные полки – в плацдарм севернее д. Танщина. По смене полкам предписывалось «сформировать из остатков» личного состава трехротные батальоны, при каждом из которых «оставить одну пулеметную команду и необходимую часть команды связи». Всем батальонам дивизии – «составить один четырехбатальонный полк»[645].

На других участках выдвинувшиеся вперед штурмовые отряды корпусов, попав под сильный фланговый артиллерийский и пулеметный огонь, вынуждены были отойти в исходное положение. Так, в 38-м армейском корпусе в наступление пошли 11-я Сибирская стрелковая, 62-я и 175-я пехотные дивизии. 246-й Бахчисарайский, 247-й Мариупольский и 248-й Славяносербский пехотные полки попали под сильный фланговый ружейно-пулеметный огонь германцев со стороны южной опушки Богушинского леса и залегли у первой линии неприятельских окопов. Наступавший вслед полк дивизионного резерва – 245-й Бердянский – не остановился, продолжал наступление и штыковым ударом выбил германцев из д. Томасовка. Однако по какому-то недоразумению среди солдат пронесся слух, что соседняя 16-я Сибирская дивизия отступает, бердянцы начали митинговать и, смешавшись, отошли назад. Это повлекло отступление и других полков 62-й дивизии.

Следует сказать, что наиболее удачно в этом бою действовал 247-й Мариупольский полк под командованием полковника И. Ясницкого. Когда левый боевой участок полка дрогнул, командир батальона подполковник Юрасов личным примером смог воодушевить личный состав шести рот и довел их до успешного штыкового удара. В бою отличились также штабс-капитаны А. Забелло и П. Быстрицкий, возглавившие штурмовую роту полка; поручик Д. Сидоров, принявший на себя командование обезглавленной ротой; поручик М. Рудометкин, геройски павший во время атаки, и подпоручик И. Рябушин, уничтоживший несколько германских пулеметов вместе с расчетами. В 248-м Славяносербском полку геройски проявили себя прапорщик П. Дербышев, который первым ворвался в неприятельские окопы и выбил немцев гранатами, и поручик X. Василенко, во главе роты взявший три линии окопов, миномет и бомбомет.

11-я Сибирская стрелковая и 175-я пехотная дивизии атаковали местечко Крево, выбили немцев из руин костела и нескольких редутов. Несмотря на то, что за противником осталось сильно укрепленное католическое кладбище, 697-й Проскуровский, 698-й Шаргородский, 699-й Саровский и 700-й Елатомский пехотные полки дошли до западной опушки Попелевичского леса. В бою отличились: в 697-м полку – подпоручик В. Потапов и прапорщик П. Коваль, в 700-м полку – прапорщик С. Анципович, в 698-м полку – подполковник В. Шевчук, который командовал батальоном, а после ранения командира полка – полком. Под его руководством полк преодолел три линии окопов противника. При этом командир был дважды ранен. В этом полку также отличились подполковник О. Харагезян, который бросился во главе полка в атаку и штыковым ударом выбил противника из окопов, а подпоручик Э. Полкозник, будучи дважды ранен, захватил германский пулемет.

У Попелевичского леса наступавшие были встречены сильным ружейно-пулеметным огнем противника. Бой продолжался в течение пяти часов. В середине дня, не получив поддержки, полки 175-й дивизии отступили сначала в третью линию германских окопов, затем – в свое исходное положение. Еще более неудачным было наступление частей 69-й пехотной дивизии. Попав под фланговый огонь противника со стороны д. Гейлеши, они сразу же прекратили наступление. К ночи все части 38-го армейского корпуса оказались на исходных позициях.

При переходе в наступление войск 20-го армейского корпуса почти вся 29-я пехотная дивизия отказалась от активных боевых действий. Части 28-й пехотной дивизии, не заняв вовремя исходного положения, перешли в наступление позже назначенного срока и, встретив упорное сопротивление противника, отступили. Только частям 51-й пехотной дивизии, несмотря на артиллерийский и ружейно-пулеметный огонь, удалось штурмовать и занять первую линию окопов противника у д. Сутьково: 202-й Горийский, 204-й Ардагано-Михайловский пехотные полки и две роты 203-го Сухомского и штурмовые роты 201-го Потийского пехотных полков взяли две линии окопов, перекололи их защитников и ринулись на штурм третьей линии. Атака была настолько стремительной, что германцы не успели открыть даже заградительный артиллерийский огонь. При этом свою самоотверженность проявили штабс-капитан 203-го Сухумского полка И. Кондратьев, который, несмотря на ранение в голову, первым врывался во все три линии вражеских окопов и пал смертью храбрых; героически действовали поручик Н. Поляниченко, подпоручик Е. Молостов и прапорщик М. Шерстнев[646].

51-ю пехотную дивизию должны были поддержать соседние 28-я и 29-я пехотные дивизии, но перешедшие в наступление намного позже назначенного срока и встреченные сильным артиллерийским и ру жейно-пулеметным огнем части этих дивизий залегли у первой линии проволочных заграждений и никакой поддержки не оказали.

Не получив поддержки с флангов и с тыла (201-й Потийский полк, заняв первую линию окопов, отказался идти дальше и ушел назад; шедшие за 201-м полком части 134-й пехотной дивизии, попав под сильный артиллерийский огонь, частью залегли, а частью рассеялись) полки 51-й дивизии, потерявшие убитыми почти всех офицеров, стали отходить и к 10 часам, то есть через три часа после начала наступления, были в своих окопах. В течение дня на участке 20-го армейского корпуса предпрималось еще несколько попыток атаковать. Снова были захвачены вражеские окопы, но слабые и разрозненные атаки окончились безуспешно. «После неудачи утечка солдат стала возрастать, – отмечал в своем донесении командир корпуса генерал А. Я. Елыпин, – и к наступлению темноты достигла огромных размеров. Солдаты усталые, изнервничавшиеся, не привыкшие к боям и грохоту орудий после стольких месяцев затишья, бездеятельности, братания и митингов, толпами покидали окопы, бросая пулеметы, оружие, и уходили в тыл…»[647]

В первый день наблюдалось много случаев самовольного ухода солдат с захваченных позиций поодиночке, группами и целыми ротами, считавших, что наступательная задача ими выполнена. Наступавшие части понесли большие потери. Командование было этим сильно озабочено.

Например, начальник штаба 132-й пехотной дивизии в середине дня 10 июля запрашивал у командиров 525-го Курюк-Даринского и 527-го Бельбекского пехотных полков «сообщить, сколько штыков осталось и каковы потери убитыми, ранеными, контуженными, без вести пропавшими и разбежавшимися»[648].

Очевидно, сведения были трагичными. Например, как свидетельствует донесение начальника штаба 1-й Сибирской дивизии о численности штыков в полках, на этот день насчитывалось в 525-м пехотном полку 600 человек, в 527-м пехотном – 500 человек. Еще меньшей была численность в полках 1-й Сибирской дивизии: в 1-м Сибирском – 300 человек, во 2-м Сибирском – 80, в 3-м Сибирском – 60, в 4-м Сибирском – 250, в женском батальоне смерти – 190 человек[649]. Потери 1-го Сибирского корпуса в целом составляли 345 офицеров и 7639 солдат убитыми и ранеными, 10 офицеров и 9210 солдат пропавшими без вести. В числе последних, на наш взгляд, было много «разбежавшихся». Потери в целом по 10-й армии, как показано в сводке о потерях, составленной ГУГШ на основе представленных сведений штабом Западного фронта и Ставкой Верховного главнокомандующего, составляли 11 642 человека убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Эти сведения, очевидно, занижены. Эмигрантский историк А. А. Керсновский оценивает потери русских в этом наступлении 6–7 тыс. убитыми и пропавшими без вести и около 30 тыс. ранеными[650].

Таким образом, в результате наступления соединений 10-й армии был занят и удержан участок германских позиций только частями 1-го Сибирского корпуса в районе Новоспасского леса. 12 июля начальник штаба 132-й пехотной дивизии подполковник Леонов сообщал командиру 525-го полка: «Новоспасский лес охраняется разведчиками полков 9-й пехотной дивизии, осматривающими этот лес до западной его окраины. Немцы в этом районе активности не проявляют, в лесу работают части 1-го Сибирского корпуса по уборке своих убитых и раненых». Еще двумя днями раньше, 10 июля, начальник штаба корпуса генерал Костяев телеграфировал начальникам дивизий, входивших в состав корпуса, о том, что «командир корпуса обратил внимание на полное отсутствие организованных команд для сбора оружия и военных материалов на участках противника, захваченных нами», и «приказал теперь же выслать команды с подводами в Новоспасский лес и южнее с целью в течение ночи вывезти военное имущество, оставленное противником». 12 июля, по словам начальника штаба 132-й дивизии, «командир корпуса приказал сегодня же, не позднее 14 часов выслать от 525-го и 527-го полков по 200 человек рабочих в Новоспасский лес» (во главе с офицерами) «для работы по сбору оружия и для уборки огнестрельных припасов»[651].

Из журнала военных действий 525-го Курюк-Дарийского полка следует, что в тот же день по приказанию командира полка была направлена группа солдат и офицеров численностью 100 человек для сбора трофеев в Новоспасском лесу. Там они были «встречены немецкими разведчиками, которые в страхе бежали»[652].

Таким образом, в целом наступление войск 10-й армии не получило развития по причине нежелания солдат продолжать наступление. Начальник штаба Западного фронта генерал С. Л. Марков в донесении в Ставку, оценивая ход военных действий за 9 июля, сообщал: «Дальнейшее развитие успеха 1-го Сибирского корпуса задержано вследствие стояния на месте частей 20-го корпуса и отхода в свои основные окопы почти всех частей 38-го корпуса. Главная причина отхода – малый подъем духа войск… Ряды бойцов быстро редеют не только от огня, но и от разбегающихся»[653]. Причиной неуспеха являлось и отсутствие внезапности наступательных действий русских войск для противника. Подготовка наступления в течение полугода, обсуждение предстоящих боевых действий на многочисленных митингах, собраниях и заседаниях как в тылу, так и на фронте не были неизвестными для германцев. Начальник штаба германского Восточного фронта генерал Э. Людендорф отмечал, что предстоящее наступление не являлось тайной для главнокомандующего Востоком. Он принял все меры для отражения наступления[654]. Однако Людендорф признавал: «Надо отметить особенно сильную атаку, последовавшую 21 июля (по новому стилю. – М. С.) у Крево, южнее Сморгони. Русские прорвали там позиции ландверной дивизии, которая оборонялась необыкновенно храбро, но была растянута на очень широком фронте. Несколько дней обстановка была очень серьезной, пока наши резервы и артиллерийский огонь не восстановили положение. Русские оставили наши окопы. Это уже были не прежние русские солдаты»[655]. Руководивший операцией по прорыву укрепленной линии германского фронта главнокомандующий Западным фронтом генерал А. И. Деникин принял решение прекратить операцию. Согласившись с ним, Ставка Верховного главнокомандующего директивой от 10 июля постановила Западному фронту перейти к обороне. С таким неуспехом было закончено последнее наступление войск Западного фронта на территории Беларуси.

Как показали события тех дней, вся тяжесть организации и ведения боевых действий легла на плечи тех командиров и начальников, которые были в непосредственном контакте с личным составом. Прежде всего, это командиры полков, батальонов, рот и взводов, которые в большинстве случаев, возглавляя штурмовые части и подразделения, шли впереди наступающих, показывая подчиненным пример бесстрашия и мужества, презрения к смерти. Многие из них пали в сражениях. По окончании наступательных действий командование корпусов запросило у штабов дивизий сведения о наиболее выдающихся подвигах для освещения в прессе с целью их популяризации. Например, командир 1-го Сибирского корпуса генерал Е. А. Искрицкий 12 июля телеграфировал начальникам дивизий, входивших в состав корпуса: «Приказываю донести о всех выдающихся случаях доблести офицеров, депутатов и солдат, предварительно проверив факты опросом свидетелей. Собранный материал будет опубликован». В приказе оговаривалось, что эти донесения сделать «независимо от наградных представлений, каковые сделать обычным порядком»[656].

Анализ списка награжденных офицеров – георгиевских кавалеров, опубликованного в книге В. Н. Лигуты «У Сморгони под знаком Святого Георгия», показал, что около 100 человек, в основном в чине капитана, поручика, подпоручика и прапорщика, были удостоены высоких наград за боевые заслуги в сражениях 9 июля 1917 г., в том числе 27 человек посмертно[657].

Ценой большой крови и человеческих жертв Верховное командование в очередной раз подтвердило свою верность и приверженность выполнению принятых обязательств перед союзниками по Антанте. Итог наступательной операции показал, что неуверенность командования в успехе в ходе ее подготовки оправдалась. Противоборствующие стороны остались на прежних позициях. Преследуемая цель «отвлечь войска от политических увлечений» боевыми действиями, если не принимать во внимание до 40 тыс. человек убитых и раненых, также не была достигнута. Об этом говорит последующее развитие всех военно-политических событий на Западном фронте, во всей русской армии и в стране в целом.