Задача настоящего издания – предоставить русскоязычному читателю жизнеописание Данте, а также ставшие своеобразным фоном к нему наброски жизнеописания Петрарки и совсем небольшой штрих (даже не жизнеописание, а только штрих) к портрету Боккаччо, составленные Леонардо Бруни – «Леонардо Аретинским, оратором и историком Флорентийским» (1370-1444), выдающимся флорентийским гуманистом, непревзойденным по своему критическому подходу интеллектуалом в течение всего XV века[48].
Трактат Л. Бруни о Данте (1436) – своего рода начало подлинно критических исследований о Данте, поскольку первая по времени краткая «биография» (вернее сведения биографического характера) Данте, которая содержится в «Новой Хронике» (IX, 136) его современника (или даже друга) Джованни Виллани[49] не выходит за пределы жанра хроник и не является еще произведением историографического осмысления. В отличие от более раннего прекрасного жизнеописания, составленного Боккаччо (1373), которое остается произведением литературного, а не историко-биографического характера, что подчеркивает и сам Л. Бруни[50], рассматриваемый нами трактат дает уже историко-политическое, научное по тем временам освещение если не всей жизни, то, по крайней мере, важнейших моментов взаимодействия великого Флорентийца с его столь любимой и столь несправедливо обошедшейся с ним родиной. При этом Л. Бруни, знаменитый историк своего времени, не задается целью дать освещение историко-политической или историко-философской концепции самого Данте, хотя его «Божественная комедия», предоставляет обильнейший материал для такого освещения. Л. Бруни ограничил свой исторический очерк рамками биографии Данте и более того практически только одним ее аспектом – отношением Данте к современной ему Флоренции. Странствия по городам Италии великого поэта-скитальца могли предоставить прекрасную возможность для обозрения в историческом плане, если даже не всей Италии (несомненным фактором общей итальянской истории был поход Генриха VII, на которого Данте возлагал не только свои флорентийские, но и общеитальянские надежды[51]), то, по крайней мере, ее наиболее значительных политических центров на севере. Однако и это, столь значимое для общей итальянской истории событие ограничивается лишь его флорентийским аспектом и только в той мере, в которой оно было важно для жизни Данте. При этом флорентийский патриот Л. Бруни особенно подчеркивает именно флорентийский патриотизм Данте. Собственно говоря, Л. Бруни использует свое собственное объективное преимущество в сравнении с литератором Боккаччо: Л. Бруни был историком Флоренции, и биография Данте была для него прежде всего фрагментом этой истории[52], несмотря на значительное внимание к «ученым занятиям» в жизни Данте, которые столь важны в его нравственно-воспитательных трактатах «О воспитании юношей» и «Об ученых и литературных занятиях». Будучи историком Флоренции и располагая соответствующим материалом, Л. Бруни сообщает некоторые подробности из других источников не известные. Например, ссылка на неизвестное нам письмо Данте. Факт его пребывания в Риме, где именно он был удержан папой во время переворота Черных во Флоренции.
При этом трактат Л. Бруни выходит за рамки политической истории в аспекте Данте – Флоренция и затрагивает культурную историю. Если не считать совсем кратких упоминаний о предшественниках Данте в поэзии в чисто историко-литературном аспекте, целью которых является упоминание о значимости Данте в становлении итальянской (= тосканской) литературы, а именно «сладостного нового стиля» (dolce stil nuovo), Л. Бруни затрагивает литературно-философский вопрос о природе (то есть о сущности) поэзии как таковой, причем излагает свою точку зрения весьма красочно. Выражаясь современным языком, это вопрос типологии творчества – вдохновение или книжность, хотя примеры, приводимые Л. Бруни, не совсем удачны. С одной стороны, это совсем легендарный Орфей и рядом с ним Гесиод – первый в греческой (и, следовательно, европейской) литературе поэт с поэт с биографией с реально осязаемыми элементами[53].
Мы подошли к своего рода «преддверию» нашего «Жизнеописания Данте», которое в значительной степени не только дополняет его главы общекультурного и конкретно-литературного характера (11-13), но, возможно, и объясняет их появление в биографическом трактате при несколько резком переходе от основной, событийной части «Жизнеописания Данте», определяет характер изложения «биографии» Петрарки и сопоставления двух из трех «венцов» флорентийской литературы, да и помогает определить место «Жизнеописания Данте» во всем творчестве Л. Бруни.
Таким «преддверием» стали написанные Л. Бруни значительно ранее – еще в 1401 году два «Диалога к Петру-Павлу Гистру» (Dialogi ad Petrum Paulum Istrum). Петр-Павел Гистр[54] – латинизированная форма имени Пьетро-Паоло Верджерио (1370—1444/1445), видного гуманиста, автора одного из первых обстоятельных трактатов по вопросам воспитания и образования «О благородных нравах и свободных науках», основные идеи которого очень близки идеям педагогических трактатов Л. Бруни. Трактат П.-П. Верджерио появился в 1402 году, то есть почти в то же время, что и «Диалоги» Л. Бруни.
И Л. Бруни, и П.-П. Верджерио, равно как и их младший современник Поджо Браччолини (1380–1459), известный прежде всего своими легкими, не всегда пристойными «Фацетиями», принадлежали к третьему поколению гуманистов. Они были членами интеллектуального кружка, который возглавлял представитель второго поколения гуманистов – знаменитый Колюччо Салютати (1331–1406), один из основоположников гуманизма, ратовавшего за утверждение образованности, основу которой составляло обращение к античному культурному наследию, основатель кафедры греческого языка во Флоренции (1397). Несмотря на культ античности (прежде всего римской античности и латинского языка), уже у второго поколения гуманистов существовал канон великих «триумвиров», то есть «трех мужей» или «трех венцов», возрождавших античность в гуманистическом свете[55], которые творили также на «народном» (итальянском) языке. Это великий Флорентиец Данте и крупнейшие представители первого поколения гуманистов – флорентийцы Петрарка и Боккаччо, с которыми, по словам Л. Бруни, после ухода Данте из жизни «Флорентийские Музы остались словно в силу наследственной преемственности». Именно культ, то есть едва ли не религиозное почитание, античности и классической латыни стал причиной совершенно особого, проблематичного отношения гуманистов к их творениям на итальянском языке, благодаря которым они, собственно говоря, и вошли в сокровищницу мировой культуры и благодаря которым, как это ни парадоксально, возвели их в канон «триумвиров» гуманисты второго и третьего поколения.
В числе членов кружка К. Салютати были также Роберто Росси и Никколо Никколи, которых Л. Бруни делает наряду с самим К. Салютати участниками двух «Диалогов», посвященных оценке творчества Данте и Петрарки. Роберто Росси (ок. 1355–1417), один из первых воспитанников знаменитого греческого гуманиста Мануила Хрисолора и следовательно, один из первых знатоков греческого во Флоренции, богатый патриций, избегавший участия в общественной жизни и отказавшийся от женитьбы, чтобы посвятить жизнь ученым занятиям дома или квартале Олтрарно («за рекой Арно»), был наставником «флорентийского Августа» Козимо Медичи и переводчиком на латынь Аристотеля и других греческих классиков. Еще более рафинированным отшельником от окружающей жизни ради культа античности общественной и частной жизни отстраненным был Никколо Никколи (ок. 1365–1437), известный библиофил и изобретатель рукописного курсива, положенного в основу печатного шрифта Альда Мануция, по весьма образному выражению одного из известных отечественных исследователей культуры итальянского Возрождения, «Сократ раннего флорентийского гуманизма»[56]. Впрочем, в отличие от знаменитого греческого философа, Никколи не оставил после себя ни одного ученика-последователя[57], а из письменного наследия (и только это делает его сравнение с Сократом не совсем корректным) – лишь незначительный трактат о латинской орфографии, написанный к тому же, вопреки культурным принципам автора не на латыни, а на «народном» итальянском, да еще и вызвавший ссору с гуманистом Гуарино да Верона. Значительно более справедливо сравнение флорентийской пары Никколо Никколи – Козимо Медичи с римской парой Меценат – Август: именно благодаря финансовому участию Никколи мы обязаны находкой множества рукописей античных авторов и созданием крупнейшей во Флоренции библиотеки, насчитывавшей около 800 кодексов (в том числе 100 греческих)[58], вследствие чего он становится самоценным образом итальянского Возрождения, действующим лицом целого ряда литературных диалогов, лицом, которому посвящены произведения итальянских гуманистов.
Этот почти экстравагантный поборник латинского красноречия в его классической форме выступает в «Диалоге» Л. Бруни хулителем триумвиров «народного» (итальянского) языка. «Клянусь Гераклом», совсем в духе древнего римлянина восклицает Н. Никколи, «я отдал бы все ваши книжонки за одно лишь письмо Цицерона, за одну лишь песнь Вергилия». Данте он обвиняет в недостаточно учености, поскольку тот неправильно истолковал одну из фраз Вергилия, а Катона изобразил седобородым старцем, хотя тот покончил с собой, когда ему было 46 лет. Данте недостаточно сведущ в классической словесности и плохо ориентируется в исторической хронологии, и вообще его латинский язык слишком слаб. Его следует удалить из собрания людей образованных и поместить в общество шерстяников и булочников.
Возражения Роберто Росси, оппонента Николо Никколи, довольно вялы. Впрочем, во втором Диалоге выясняется, что Никколи развивал взгляды, которые вовсе не одобряет, лишь для того, чтобы раззадорить присутствующих, сам же предоставляя и тезу и антитезу. Салютати, выступающий в роли арбитра, с улыбкой поощряет его к новой речи, которая послужила опровержением предыдущей. «Я всегда любил этих поэтов», заявляет Никколи, «так, неужто, я могу измениться в один день и неужели шерстяники и сапожники, люди, которые никогда не видали книг и ничего не вкусили от сладости поэзии», лучше воздадут хвалу Данте, Петрарке и Боккаччо, чем я, который «всегда жил среди книг и словесности». В результате «Диалоги к Петру-Павлу Гистру» становятся своего рода апологией итальянской поэзии, которой, как оказывается, присущи и «искусство вымысла», и «красота слога», и «знание множества вещей», то есть все то, чем замечательная античная литература.
Впрочем, о спорах, которые велись в эпоху Л. Бруни о Данте и вообще о великих флорентийских триумвирах в плане двуязычной культуры Возрождения, поскольку это была эпоха становления высокого итальянского языка, можно было бы говорить очень много как вообще, так и относительно конкретных «Диалогов» в частности: в современной науке до сих пор высказываются разные точки зрения[59]. Здесь нам хотелось бы обратить внимание только на то, что отголоски этого спора, начатого в 1401 году, очень четко звучат и в «Жизнеописании Данте», написанном в 1436 году.
В заключение нашего небольшого послесловия напомним его начало: наш перевод трактата Л. Бруни обращен прежде всего к читателю, а не к исследователю – филологу или историку. Цель его – подспорье в знакомстве с непростым творчеством и непростой эпохой великого Флорентийца, имя которого стало одним из символов европейской культуры.